Плюм, этот пушистый бездельник, вел себя как какой-то проклятый миниатюрный аристократ. Каждый раз, когда её пальцы приближались, он сначала делал вид, что спит. Потом резко, будто бы случайно, поднимал голову и начинал гоняться за её пальцем, как за мышью. Один раз он даже вцепился ей в палец и потащил его к себе, будто пытался отобрать. Она едва не рассмеялась в голос, прикрылась веером, а Плюм удовлетворённо фыркнул и… сожрал её серьгу.
— Он… он только что… — прошептала она, в ужасе уставившись на меня.
— Да не переживай, — махнул я рукой. — Он потом её отдаст. Наверное.
Тем временем ко мне раз за разом подходили люди. Некоторые вежливо раскланивались, протягивали руки, гладко улыбались и представлялись старыми торговыми друзьями моего покойного отца. Я кивал, улыбался в ответ, пожимал руки — и считал, сколько кинжалов в их взгляде.
— Барон Морозов, для меня честь… — говорил один, сутулый старик в сюртуке, — ваш отец был великим человеком. Надеюсь, вы унаследовали его…
— Сын Чернова, — вставлял другой, похожий на бильярдный шар с усами, — был, конечно, своенравен. Но знаете… Игорь не из тех, кто будет смотреть на
— А факт, — прошептала мне на ухо пышная дама в кружевной маске, — в том, что вы убили его наследника. На дуэли или нет — его это вряд ли волнует.
Я молчал. Просто кивал. Вежливо. Холодно.
Барон Игорь Чернов находился в своём загородном имении — мрачном особняке с острыми, как клыки, башнями и вековыми дубами, что скрипели на ветру, словно древние скелеты. В последнее время он предпочитал именно это место: здесь не было суеты столицы, лишь тишина, порядок… и контроль. Он сидел в кресле у камина, пристально глядя в пламя, в котором, казалось, видел не огонь, а чьи-то судьбы, сгорающие без следа.
Когда дверь скрипнула, а в проём встал его помощник, худой, как жезл смерти, человек по имени Аркадий, Чернов даже не обернулся. Лишь сказал холодно:
— Говори.
Аркадий сглотнул, будто язык прилип к нёбу. Он прекрасно знал, насколько опасен его господин в дурном настроении. А сейчас… ему предстояло сообщить такое, что дурное настроение станет лишь ласковой прелюдией к буре.
— М… Милорд, я… только что получили известие… из столицы, — начал он с величайшей осторожностью, каждое слово произносил, будто ступал по минному полю. — Ваш сын… Алексей… Он… он погиб. На дуэли.
Тишина в комнате сгустилась до такой степени, что треск поленьев в камине прозвучал, как выстрел.
— Что ты сказал? — Чернов медленно повернул голову, его глаза были серыми и мутными, как лёд на старом пруду — и такими же смертельными, если под ним провалиться.
— Его… Его убил барон. Барон Лев Морозов.
Мир замер. Затем — словно что-то внутри Чернова сорвалось с цепи. Он резко вскочил, отбросив кресло, которое с грохотом врезалось в стену. Лицо его перекосилось от ярости, ноздри раздулись, словно у разъярённого зверя.
— Морозов⁈ — зарычал он. — Этот щенок⁈ Этот выблядок из мёртвого рода⁈
Он прошёлся по комнате, будто зверь в клетке. Пламя камина отбрасывало на стены его бешеную тень. Руки дрожали — не от старости, а от желания ломать. Уничтожать. Топтать.
— Мы… Мы потратили десятилетия, Аркадий. Десятилетия, чтобы стереть этот род с лица земли. Мы сожгли их лаборатории, подкупили министров, артефакт за артефактом обесценивали их репутацию, мы уничтожили их влияние, украли разработки, сожрали их рынок, раздавили их наследие. Мы убили всех. Всех, Аркадий! Остался один. Один последний… и он убивает моего сына⁈ Моего Алексея! Наследника рода Черновых!
Он врезал кулаком по мраморному столику, и тот треснул с хрустом, заставив Аркадия вздрогнуть.
Барон остановился, дыхание у него сбилось, но взгляд стал холодным, ледяным, смертельным. В его глазах больше не было бешенства — только чёткое, выверенное, смертоносное намерение.
— Собирай гвардию. Всех. И пускай приведут мне этого Морозова. Живым. — он сжал кулак, из-под ногтей выступила кровь. — Я хочу лично посмотреть, как гаснет его род. Навсегда.
Приём подходил к концу, и я уже начал подумывать о побеге — от вина, от шепотов за спиной и от однотипных улыбок, натянутых, как старая простыня на сквозняке. Лиза весь вечер пыталась выдать свою заинтересованность за безразличие, но я видел, как её взгляд постоянно метался к Плюму. А вот этот ушастый предатель вёл себя, как настоящий артист — порхал мимо, садился рядом на пару секунд, чтобы дать надежду, и тут же срывался в сторону, как пушистый комок дерзости.
Её попытки погладить его завершались каждый раз одинаково — промахом. А Плюм только рад был поиграть. Он не забыл, как она в прошлый раз попыталась «завладеть» им, словно игрушкой. У Плюма на такие вещи память лучше, чем у большинства банкиров. И злопамятность в придачу. Засранец ещё тот, но мой.
