– Понимаешь, мой папа… Он ведь тоже летал в паре с майором Румянцевым! Просто он приболел и не смог выйти на полёты. А если бы на месте ведомого в тот день оказался он?
Серёжка напряжённо морщит лоб и, наконец, находит, как ему кажется, единственно правильный ответ, который может успокоить Леру:
– Знаешь, ведь твой папа воевал в Египте! Если бы он был тогда ведомым, опыт наверняка выручил бы его. Он успел бы отвернуть в сторону, и беды не случилось бы. Представляешь? Ничего этого, – он кивает в сторону сцены, – не было бы вообще!
Лера смотрит на него сначала непонимающе, потом её глаза просветляются, теплеют…
– Да, точно! Так оно и было бы! Мама тоже говорит – это судьба… Спасибо тебе!
Он не помнит, как выходит из зала, из Дома Офицеров… только вдруг понимает, что идёт с Лерой за руку за их мамами, вместе со всеми, следом за грузовиками. В них – гробы и военный оркестр, который играет какую-то скорбную, душераздирающую музыку…
«Надо же, я такой никогда не слышал раньше, – думает он. – Это, наверное, специальная музыка такая, чтобы все во всём городке знали, что к кому-то пришла Смерть…»
Он впервые осознал, что такое «смерть», когда ему было три с половиной года.
Тогда в январе стояли лютые крещенские морозы. Их кошка – первая Барсуха – обычно всегда просилась гулять на улицу вечером и возвращалась домой только под утро. Он очень переживал – как бы не замёрзла, ведь дверь подъезда на пружине и всегда закрыта. Но мама его успокаивала – в подвале дома специально оставляют открытыми несколько вентиляционных окошек, а Барсуха у них умница, всегда сообразит, что можно спрятаться там в тепле до утра.
И всё действительно было хорошо, пока однажды утром кошка не вернулась домой.
Он ждал, ждал, пару раз спускался на первый этаж и выглядывал на улицу – не сидит ли она перед подъездом, ожидая, чтобы кто-нибудь открыл дверь? Барсухи всё не было.
Часов в одиннадцать он не выдержал. Одевшись потеплее, он вышел из подъезда и первым делом решил обойти вокруг дома, чтобы позвать кошку у подвальных окон – вдруг она там греется? Но все ближайшие к подъезду окна оказались почему-то заколоченными…
Он нашёл её за домом, в паре метров от единственного открытого подвального окна. Лапы её были вытянуты, будто она шла-шла и вдруг свалилась на бок прямо на ходу, да так и застыла.
Он схватил её за лапы и потащил домой, приговаривая: «Барсуха, потерпи, пожалуйста. Я щас тебя отогрею!»
Дома он первым делом взгромоздил её на горячую батарею на кухне. Лапы не гнулись, и уложить её на живот – так, как она любила – он не смог. Поэтому пришлось положить её как получилось – на спину, лапами кверху…
Он сидел у батареи и гладил её заледеневшую шёрстку, когда на кухню пришёл старший брат. Увидев его и кошку, он набросился на него: «Серый, ты сбрендил что ли? Она же дохлая! Тащи её обратно на улицу!» Но Серёжка встал грудью на защиту своей любимицы: «Иди отсюда! Ты дурак, ничего не понимаешь! Она сейчас погреется на батарее, оттает и снова будет живая!»
Брат только покрутил пальцем у виска и вернулся к своим урокам.
… Когда через два часа мама пришла на обед, он всё так же сидел у батареи и гладил свою Барсуху, ожидая, когда же она, наконец, оживёт.
Мама сначала заплакала, а потом, взяв себя в руки, стала объяснять ему: «Сынок, милый, мне очень жаль Барсуху, правда. Но она совсем замёрзла, понимаешь? Пока она искала открытое окошко, мороз добрался до её сердечка, застудил его, и оно остановилось от холода. Ну а когда останавливается сердце, то наступает смерть, и оживить умершего уже никак невозможно. Это только в сказках есть «живая вода»… Понимаешь?»
… Они похоронили её в земляном полу подвала, у своего дровяного сарая. А ночью Серёжка всё думал о том, что сказала мама, и плакал навзрыд. Ведь он уже никогда не сможет поиграть со своей кошкой, потрепать её по животику и почесать за ушком. И она никогда не ответит ему благодарным мурлыканием и урчанием. А ещё он ревел потому, что понял – в конце концов, и мама, и папа, и брат, и он сам когда-нибудь тоже умрут и будут зарыты в землю, как его кошка. И вся такая замечательная, полная удивительных открытий и приключений жизнь закончится, и они никогда не узнают, что будет дальше, потом, после них…
«Как это всё-таки странно! – думает Серёжка, с трудом открывая тяжёлую дверь и настороженно ступая внутрь, в фойе. – Ведь это тот же самый Дом Офицеров, где две недели назад стояли гробы с погибшими лётчиками. И все были в трауре, грустили и плакали… А теперь? И следа, и тени не осталось от той тоски, что витала здесь тогда. Наоборот – всё в ярких лентах и шариках. Ну да, конечно, ведь завтра 8 марта – праздник весны, и поэтому сегодня здесь будет концерт для всех мам. Но получается, все уже забыли и о катастрофе, и о погибших лётчиках?»
