– Молоток, братец! Вон, кстати, пара «двадцать третьих» на нас идёт. Ух ты! Да они ещё и на форсаже! – определяет Славка по рёву двигателей и дымным шлейфам, тянущимся за хвостами истребителей.
– Хорошо идут, с набором высоты! – восторженно выдыхает Серёжка.
И тут что-то не то происходит в воздухе. Шлейф дыма за ведущим вдруг пропадает, его самолёт резко замедляется, будто натолкнувшись на невидимую преграду… А ведомый – всё ещё на форсаже – в одну секунду нагоняет своего напарника и на полной скорости врезается ему в брюхо снизу. Раздаётся грохот, как при преодолении звукового барьера… В следующий миг самолёты проходят над домом и скрываются из поля зрения.
Ребята срываются с места, бегут в родительскую спальню и прилипают к окну. Пара МИГов выныривает из мёртвой зоны над домом. Но почему не слышно двигателей? Истребители продолжают полёт в жуткой, оглушительной тишине. И ещё до того, как ведомый самолёт на их глазах начинает разваливаться в воздухе на части, они понимают – это всё, конец.
– Славка, может, хоть ведущий остался цел?
В этот момент, как будто отвечая на его вопрос, язык пламени вырывается из двигателя ведущего, и через несколько секунд по небу к горизонту летит уже не самолёт, а огненный шар…
Не проходит и пяти минут, как из «старого» городка с воем сирен и мигалками проносятся в сторону колхозного Шаталово пять пожарных машин.
– Славка, может, оденемся потеплее да сгоняем позырить, чё там и как? Они вроде совсем близко упали.
– Это бесполезняк. Пока добежим, там уже на километр вокруг всё оцепят и никого не подпустят к месту падения. Так что давай отца дождёмся – он точно там будет сегодня, может, от него узнаем что-нибудь.
Вечером, забравшись в кровать, они шёпотом рассказывают друг другу страшилки, чтобы не уснуть. Отец возвращается домой около полуночи. Думая, что они уже давно спят, он рассказывает маме на кухне о том, что произошло днём в воздухе…
– У ведущего, Румянцева, отказал форсаж – пока непонятно, по каким причинам. Его самолёт стал резко терять скорость. Пока он отдавал команду Позднякову, своему ведомому, на выключение форсажа, тот его уже догнал, не успел уклониться в сторону и плашмя ударил снизу. Поздняков скорее всего погиб сразу – «фонарь» его кабины разлетелся вдребезги от удара. Самолёт стал разваливаться на части в воздухе. Катапульта сработала автоматически. Но толку-то? Он был уже мёртв, когда парашют опустил его на землю.
– А ведущий что?
– Румянцев, наверное, при ударе остался жив. Но почти сразу загорелся двигатель, а от него и весь самолёт. Он мог бы прыгнуть… Но самолёт падал на Шаталово, и он остался в кабине – видимо, уводил самолёт подальше от посёлка, к лесу…
– А как же катапульта?
– Он должен был успеть выпрыгнуть перед самой землёй. Но почему-то не смог – или сам задохнулся в кабине от дыма, или катапульта отказала от удара или из-за пожара… Самолёт рухнул на окраине леса, в километре от самолёта ведомого. Почти по кабину зарылся в землю – откапывать придётся дня три…
… Поздней весной, когда сойдёт снег и земля просохнет, ребята доберутся до этих мест. Они узнают их по скромным обелискам из нержавейки, увенчанных красными звёздами. Первый – в глубокой воронке на краю поля, сразу за деревенской околицей. Второй – на километр дальше, на окраине подлеска. Здесь место падения видно за сотни метров – широкая просека из вывороченного дёрна и размётанных вправо-влево взрывной волной деревьев, заканчивающаяся кратером глубиной в два метра в окружении поваленного полукругом леса…
