Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя…
В одной эскадрильи служили друзья,
И было на службе и в сердце у них
Огромное небо, огромное небо, огромное небо – одно на двоих.
Летали, дружили в небесной дали,
Рукою до звезд дотянуться могли…
Беда подступила, как слезы к глазам —
Однажды в полете, однажды в полете, однажды в полете мотор отказал.
И надо бы прыгать – не вышел полет,
Hо рухнет на город пустой самолет
Пройдет, не оставив живого следа —
И тысячи жизней, и тысячи жизней, и тысячи жизней прервутся тогда.
Мелькают кварталы, и прыгать нельзя…
– Дотянем до леса, – решили друзья, —
Подальше от города смерть унесем.
Пускай мы погибнем, пускай мы погибнем, пускай мы погибнем,
но город спасем.
Стрела самолета рванулась с небес,
И вздрогнул от взрыва березовый лес…
Hескоро поляны травой зарастут…
А город подумал, а город подумал, а город подумал – ученья идут…
В могиле лежат посреди тишины
Отличные парни отличной страны…
Светло и торжественно смотрит на них
Огромное небо, огромное небо, огромное небо – одно на двоих.
(Р. Рождественский)
Впереди, в зыбком, влажном зимнем тумане проступают контуры Дома Офицеров.
С этим зданием в «старом» городке до сегодняшнего дня были связаны только самые интересные, самые яркие воспоминания и впечатления.
Здесь всем городком они смотрели новые фильмы – переживали за «неуловимых мстителей», с замиранием сердца наблюдали за уловками Фантомаса и радовались, когда он в очередной раз уходил от полиции… Здесь проходили все гарнизонные праздники – с концертами самодеятельности на сцене, пряниками, печеньем и лимонадом с лотков в фойе…
А сегодня всё перевернулось с ног на голову!
Сегодня – 23 февраля, но не слышно ни музыки, ни веселья… Праздник отменён – но, кажется, весь городок всё равно собрался здесь. Люди идут к зданию молча или переговариваясь в полголоса, чуть слышно… Звуки тонут в вязком воздухе оттепели.
Они поднимаются по ступеням, входят в фойе… «Как странно! – думает он. – Ведь это ёлкой пахнет. Только почему? Новый Год же давно прошёл, сейчас уже почти конец февраля!»
И верно – по всему фойе и в зале, в проходах вдоль стен разбросаны еловые ветки. То здесь, то там слышны приглушённые всхлипы. А почему и у мамы на глазах слёзы?
Серёжка недоумённо обводит взглядом привычный – и одновременно такой чужой и холодный – зрительный зал… У самой сцены, на столах, сплошь покрытых еловым лапником, стоят два обтянутых красным кумачом гроба. Крышки закрыты, на них – венки, перетянутые чёрно-золотыми лентами, и большие фотографии в чёрных рамках…
И он, наконец, понимает, что значат слова мамы: «Сегодня в городке траур – в Доме Офицеров прощание с лётчиками». Мысли вдруг начинают бешеную пляску в его голове: «В гробах – тела погибших в той катастрофе лётчиков!» «Старший лейтенант – это ведомый, что погиб сразу… а майор – это ведущий, который пытался увести свой МИГ в сторону от посёлка и сгорел заживо в кабине…» «А рядом с гробами, наверное, их жёны в чёрных платках, все заплаканные? И у майора ещё два сына, что ли? Только взрослые, из старших классов, похоже, раз я их не знаю…» «Ёлка-то, оказывается, не только Новый Год означает, а ещё и смерть, и похороны… Кто это так по-дурацки придумал, чтоб и радость, и горе одинаково обозначать?»
Тут он чувствует чью-то тёплую ладошку в своей руке… Ладошка крепко сжимает его пальцы. Он поворачивает голову, как во сне. Рядом – Лера, за ней – её мама. Лера здоровается с ним одними губами: «Привет!». «Привет!» – отвечает он шёпотом и опять поворачивается к сцене.
На трибуне появляется офицер, начинает что-то говорить…
Серёжка сначала удивляется, что ничего не слышит, а потом перестаёт удивляться. Ведь он и не слушает, потому что перед его глазами вновь и вновь, как пущенная по кругу киноплёнка, прокручиваются одни и те же кадры катастрофы: два красавца-истребителя на форсаже, удар – и через мгновение один МИГ начинает рассыпаться на части, а второй охватывает пламя…
– Серёжа, мне страшно! – доносится до него голос Леры.
– Почему? – слышит он свой вопрос как будто со стороны.
