Под глазами у нее фиолетовые синяки, в волосах – запекшаяся кровь. Нижняя губа разбита.
– Все хорошо? – спрашиваю.
Она смеется.
– Прости. Глупый вопрос, – говорю, застегивая куртку, чтобы не мерзнуть.
Охотничья форма Брайс порвана, в прорехи видна нательная рубашка. Одного рукава нет. Эмблема цеха с груди содрана.
– Мне тут холодно, – говорю.
Она не отвечает. Да я и не жду этого, пока – точно нет. Однако Брайс внезапно, нарушив молчание, произносит:
– Думают, если поместить меня в плохие условия, я заговорю.
– Это не развяжет тебе язык.
Она прищуривается.
Я обхожу камеру слева, туда, где пульсирует хладошар. Стоит нажать металлическую кнопку в основании прибора, и он озаряется красным, начинает излучать тепло. С каждой вспышкой во́лны света все больше разгоняют холод.
Я присаживаюсь на табурет снаружи, у камеры. Несколько долгих секунд мы с Брайс молчим. Зато она больше не дрожит, не сжимается в комочек.
– Спасибо, – тихо благодарит она.
– Голодная?
Брайс кивает.
– Я велю принести еды. После того как поговорим.
– Нас слушают, верно? – понизив голос, спрашивает она.
– Верно.
– Думала, ты соврешь, не скажешь.
– Мать учила, что ложь – ниже нас.
Она усмехается:
– Ты несколько раз мне лгал. Мама пришла бы в ярость.
Я смеюсь.
– А знаешь, – признается Брайс, – я в тебе ошибалась.
– Вот как?
– Да. В тебе правда есть сострадание. Ты не эгоистичная сволочь. В прошлый раз, когда мы остались наедине, я вонзила тебе шприц в ногу, и все же вот он ты, переживаешь, что я голодная и мерзну. – Помолчав, она спрашивает: – Ждешь, что это заставит меня выдать больше сведений? Возможно, ты был прав: не бывает бескорыстных поступков.
– Правда, мне нужны сведения. А еще я хочу, чтобы с тобой обращались достойно.
– Рада, что нравлюсь тебе больше, чем Себастьян.
Я улыбаюсь.
Покашляв, Брайс говорит:
– Сейчас ты спросишь про Низвержение, хотя прекрасно знаешь, что мне о нем ничего не известно. Собственный народ меня бросил. – Тут она осекается. – Поздравляю с победой в Состязании, кстати. Я следила за последней охотой в подзорную трубу. Пряталась в это время на острове.
– Среди провлонов?!
Она хмурится, показав порез на руке.
– Не лучшее укрытие, но там было безопасней, чем… здесь. К несчастью, патруль Стражи заметил мой костер той же ночью. – Брайс снова заглядывает мне в глаза. – Нас сотни, Конрад. И некоторые забрались так высоко, что ты никогда не подумал бы.
– На какие посты?
– Я жива только благодаря тебе. Твой дядя давно сбросил бы меня в тучи, но, видимо, считает, что ты можешь меня разговорить.
– Могу.
– Как всегда самоуверен, – смеется Брайс.
– Ну, ты все еще говоришь.
Она откидывается на стенку камеры:
– Полагаю, мы теперь квиты. Я спасла жизнь тебе, ты спас жизнь мне… Или, скорее, отсрочил неизбежное.
– Ты не умрешь, Брайс. Только расскажи одну вещь. Что такое Низвержение?
– Я – пешка, Конрад. Вот если бы победила в Состязании, то меня посвятили бы в детали. Но я провалилась. Да и будь мне что-то известно, я ведь не предатель.
– Это твой народ тебя предал. Они тебя бросили. Я, может быть, знаю о тебе не все, Брайс, зато вижу, как ты заботишься о людях и не желаешь наступления нового этапа войны.
– Он неизбежен, Конрад, – говорит Брайс и ненадолго умолкает. – Видишь соседние клетки? Всего пару дней назад в них было не так уж и пусто.
– Кто-нибудь из пленников говорил с тобой?
Она не отвечает.
– Брайс, я могу уговорить дядю пощадить тебя, но ты должна мне кое-что дать.
– Так ты теперь принц?
– Я Конрад, сын Элис.
– Отвергнешь дядю? Он ведь собирается предложить тебе стать наследником. Таковы были условия вашей сделки. – Она пристально смотрит на меня. – Почему ты вообще здесь? Думаешь, между нами что-то есть?
– Помоги остановить Низвержение.
В напряженном взгляде Брайс мелькает тень неуверенности. Наконец она осторожно встает и, прихрамывая, подходит. Смотрит на коридор с пустыми клетками, на кристаллический свет над лестницей.
Потом заглядывает мне в глаза.
– Мне неизвестно про Низвержение, – шепчет Брайс, – но одно я знаю точно: выяснила это во время допроса.
Мое сердце начинает колотиться. Я нетерпеливо подаюсь вперед.
– Ты был прав, говоря, что мои люди меня бросили. И я, как говорят в твоем мире, неприкаянный пла́вник.
Она осекается. Явно хочет сказать еще что-то, но разрывается меж двух миров. Надо лишь слегка подтолкнуть ее.
– У тебя по-прежнему есть союзники, – говорю. – Меня когда-то тоже бросили. Я потерял всю семью, зато теперь обрел новую.
– Родерик, Китон и Громила?
– И для тебя нашлось бы местечко.
Она фыркает:
– Вы та еще компания. Родерик про возвышение знать не желает. Громила безродный, да к тому же псих. Китон… ну, она еще вроде ничего.
– Ты и сама странная, Брайс, – говорю, подходя так близко, что теперь нас разделяют лишь прутья решетки. – Я могу спасти тебе жизнь. Ну, что ты выяснила при допросе?
Брайс покусывает губу. На шее у нее бьется жилка, щеки краснеют. Я через прутья беру ее за руку. Брайс опускает взгляд, но потом снова смотрит на меня.
– Ты хочешь спасти множество жизней, – говорю. – Сделав признание, ты приблизишься к этому.
– Если скажу, ты не поверишь.
