Разведчик уносится прочь, но ликование ветеранов еще какое-то время разлетается по небу. Пораженная команда «Гладиана» подходит ближе, а я смотрю в свиное рыло парня, что держит меня на руках.
– Вот сволочь, – говорит Громила. – Вот же ты сволочь паршивая! С возвращением, капитан.
– Второй голос! – выкрикивает Китон.
Остальные сохраняют молчание. За них говорят поднятые руки.
Голосуют все, кроме Брайс. Поначалу она только смотрит на меня ошарашенно, но потом все же присоединяется к остальным.
Когда все мышцы ноют, так приятно отлежаться в лазарете на мягкой койке.
К счастью, за день, что прошел после убийства горгантавнов, дырка у меня между ребер зажила. Спасибо лекарствам. Кончиками пальцев провожу по шраму. Неужто я и правда пробежался по спине воздушного змея и сунул гранату ему в глаз? Небывальщина. Расскажи я такое в таверне где-нибудь на Холмстэде, и меня на смех бы подняли.
В палату просовывается огромная лысая башка.
– Капитан? – обращается ко мне Громила, закрыв за собой дверь. – Надо поговорить.
Я устремляю на него удивленный взгляд. Странно слышать обращение «капитан» от этого парня. И еще необычнее видеть неловкость в его позе.
Посмотрев мне в глаза, он трет подбородок.
– Я, э-э, хочу извиниться.
– Что?
– Слушай, от ненависти к тебе я избавиться не могу: она у меня в крови. Но это не значит, что я тебя не уважаю. – Он кладет руки на пояс. – В общем, хочу попросить прощения за то, что обращался с тобой как придурок.
У меня нет слов. Что тут скажешь? Как простить Громилу после всего, через что я прошел по его милости? После побоев и кражи лекарства? Однажды он меня траву жрать заставил!
Отец все мне рассказал про извинения.
«Мы не просим прощения, – говорил он. – Пусть другие извиняются перед нами. Прощения просят лишь слабые, те, кто скован моралью. А мы сильны, используем чужие слабости в своих интересах. Чувство вины других – рычаг для нас».
Отец сказал бы, как обратить совесть Громилы против него же. Но я, глядя на своего соперника, вижу парня, который многое утратил. Безродного и пристыженного. Какой тогда вообще рычаг я мог бы использовать?
– Твоя семья, – говорю я Громиле. – Они…
– Придет день, и я верну фамилию. – В его взгляде вспыхивает яркое пламя. – Но есть черта, которую нельзя переступать. Не стану я гоняться за прощением семьи ценой чужих жизней.
Мы с Громилой оба пытаемся вернуться в свои семьи. Возвыситься в мире, которому плевать абсолютно на всех. Разница только в том, что Громила видит пределы дозволенного.
А я?
Этот Задвуд, выходит, куда честнее меня. От этой мысли мне становится ужасно стыдно. Что бы сказала мать…
«Сострадание! Ты не единственный в этом мире, Конрад, кто чего-то желает. Прекрати ныть, ибо, позволь заметить, всегда будет кто-то, кому хуже, чем тебе. ВСЕГДА».
Поднимаю на Громилу пристальный взгляд:
– Ты взял меня в команду, чтобы я чистил тебе ботинки.
– Ага. – Осклабившись, он протягивает мне ручищу. – Мир?
Глянув на его пальцы-огурцы, я всматриваюсь в его лицо. В глупую рожу.
– Ты ведь не станешь подлизываться?
– Черт, да я ненавижу тебя.
– Ты постоянно так говоришь, но все же просишь прощения.
– Надеялся, что и ты извинишься.
– За что?
– За то, что ты Урвин.
Я смеюсь. Нет, не надо искать рычагов давления на Громилу, но это не значит, что все позабыто. Вместо этого я дам ему новое начало, свежий ветер, и поглядим, как пойдет. Под бдительным надзором, конечно же.
– Справедливо, – говорю, пожимая ему лапу. – Мир.
Он улыбается:
– Ну что, голодный? Я суп сварил.
Громила показывает поднос, и до меня доносится приятный аромат. Напоминает о горячей ванне после холодного дождя. Громила ставит плошку рядом с койкой. И вот я уже помешиваю картошку с кусочками курятины в красном кремовом бульоне.
– Что там с починкой судна? – спрашиваю, работая ложкой.
– Команда трудится в поте лица. Делают все возможное. По крайней мере, пока не подоспеет ремонтная бригада цеха.
– Ремонтная бригада цеха?
– Они починят корабль. Ты своим поступком впечатлил много народу.
Я улыбаюсь про себя. Мадлен неоднократно напоминала, что во время Состязания мы сами по себе. Видимо, бывают исключения.
Доев, я встаю с койки и разминаю ноги. Медленно поднимаю руки над головой и чуть морщусь от тупой боли в боку. Маленькое неудобство, справлюсь. Созываю команду. И хотя тело все еще ноет, пришло время раздавать задания и менять порядки на корабле. Сегодня я капитан, но это может быстро измениться. Нужно закрепить свое положение.
По лестнице поднимаюсь на пустую палубу. Корабль исполосован, прямо по центру идет разрыв, подобный каньону. Обшивку уродуют вмятины, и целые секции перил болтаются на единственном болте. К счастью, каркас не пострадал. И резервуары с газом уцелели, поэтому мы до сих пор на плаву.
Я касаюсь поручня, на котором еще вчера висели мы с Себастьяном. Вспоминаю ужас в его глазах. Сколько он промучился в желудке у горгантавна?
