Я тоскливо подумала о том, что, хоть Розарио и предлагает мне побег, я понятия не имею, куда мы отправимся. Мне не хотелось никуда идти… Англия, австрийская граница – все мне было одинаково безразлично. События последних дней меня обескровили, довели до душевного истощения. Я потеряла стойкость. Я не способна была противостоять никаким трудностям, не чувствовала сил ни на что. Я стала старухой, мне сейчас сто лет…
И в такое время у меня в памяти все время всплывал последний разговор с отцом в библиотеке Шато-Гонтье, когда кровавые отблески пламени в камине плясали по стенам. Отец жег бумаги… Меня назойливо преследовала мысль об обещаниях, которыми мы обменялись. Что это было? Сейчас я с трудом это вспомнила.
Я собрала все остатки силы воли, которая у меня еще сохранилась. Нужно вспомнить… И тут словно озарение нахлынуло на меня. Я услышала голос отца, такой спокойный и ласковый: «Дорогая моя, вы – единственная опора для вашего ребенка, а он – единственный наследник де Тальмонов. Ваша задача – любить его и воспитать, как настоящего аристократа, так чтобы мне не было за него стыдно».
О боже, Жанно! Меня словно пронзил ледяной холод. Где сейчас мой сын? Я не думала о нем совершенно – какой кошмар! Я понятия не имела, куда отправилась Маргарита с детьми после того, как меня арестовали. Оставалось только надеяться, что она бродит где-то неподалеку… Слава Богу, у них есть хотя бы еда.
Я лихорадочно вскочила и подбежала к двери. Апатию словно рукой сняло; я теперь молила Бога, чтобы наступила полночь и Розарио поскорее появился. Целые сутки я пребывала в неизвестности относительно того, что произошло с ребенком.
И мне даже хотелось умереть. Какая глупость!
В полночь Розарио, прогремев ключами, широко распахнул дверь сарая и громко скомандовал:
– Обвиняемая! К капитану!
Я молча вышла, понимая, что это сказано лишь для видимости. Брат провел меня через двор к воротам. Нас остановили часовые.
– Кто идет?!
– Ребята, неужели вы меня не узнали? Я сержант Риджи.
– И куда ты идешь?
– К капитану. Он приказал привести эту девицу – то ли для допроса, то ли еще для чего…
Никаких подозрений у караула не возникло. Один из часовых даже любезно указал Розарио дорогу:
– Ступай вот так, через дворы! Половину дороги срежешь.
Мы, разумеется, пошли так, как нам было сказано, но, дойдя до конца улицы, Розарио нырнул в подворотню, и я моментально последовала за ним. И тут словно призрак вырос перед нами – тощий, высокий, со всклокоченными волосами.
– Брике? – проговорила я пораженно.
– Я тоже удивлен, ваше сиятельство. Не думали мы, что вам так скоро удастся выбраться. А что это за верзила рядом с вами?
– Это мой брат, – объяснила я кратко. – Его зовут Розарио.
– Для кого Розарио, – сердито заметил брат, – а для кого гражданин Риджи.
– Гражданин? – переспросил Брике. – Значит, ваше сиятельство, мы теперь в дружбе с республиканцами?
Мне ужасно не нравилось, что он все время величает меня «ваше сиятельство», – в нынешнем положении это звучало как насмешка, к тому же мне очень наскучили его расспросы, но я помнила, сколько сделал для меня Брике, и поэтому сдержала свое раздражение. Я лишь приказала ему замолчать и отвести нас к Маргарите.
– Они спят на дровяном складе, ваше сиятельство. Там, правда, холодно, но зато дождь не беспокоит. А знали бы вы, что творится в городе: синие учредили какую-то военную комиссию, и она расстреливает всех подряд, не разбираясь…
На складе мы разыскали Маргариту. Она дала сторожу тридцать пять су, и он, полагая, что старуха и трое малолетних детей вряд ли представляют собой контрреволюцию и, таким образом, обвинение в измене ему не грозит, пустил их туда ночевать. Был конец сентября, ночи стали холоднее. Дети так легко могут простудиться…
Из-за холода они и не спали вовсе. Я порывисто обняла всех троих, осыпала поцелуями три детские головки. Было радостно от того, что мы снова вместе. И в то же время новые заботы обступили меня: дети были одеты легко, даже слишком легко. Пока еще сентябрь, это можно терпеть, но скоро начнутся бесконечные дожди и повеет промозглый холодный ветер. Надо купить им одежду. Но на что? Я прекрасно знала, что той тысячи бумажных ливров хватит разве что на пару башмаков. К тому же некоторые из ассигнаций были с изображением короля, и их теперь, кажется, не везде принимают…
– Какое безумие! – твердил Розарио. – Иметь такую кучу детей!
– Послушай! – прервала я его. – Все очень хорошо складывается. На какие имена выписаны твои документы?
– На имя супругов Фромантен.
– Вот и прекрасно! Я буду женой, ты – мужем. Детей мы назовем нашими детьми, Маргариту – моей матерью… У старой женщины никто не станет требовать пропуск.
– Кто знает. Ты слышала, 5 сентября объявлен террор? Ты много месяцев жила среди белых, ты ничего не понимаешь в том, что происходит в Париже. Все, у кого нет свидетельства о благонадежности, подлежат заключению в тюрьму.
– Но Маргарите почти шестьдесят лет! Неужели ты думаешь, что отсутствие свидетельства можно поставить ей в упрек?
– Не знаю.
