Крайние шхеры полностью

 Какие они маленькие, эти гребные лодки, полные женщин и детей! Маленькими точками кажутся они на огромной водной площади. И как быстро удаляются шхуны, которые уносят моряков далеко к ожидающему их неведомому! Немного минут проходит, и их лиц уже нельзя разобрать; видны только руки, махающие фуражками и выделяющиеся на морской глади, которая вдали кажется почти белой. Вот и шхуны кажутся уже маленькими на безпредельном море, но как они ни малы, а по-прежнему несут на себе все счастье оставшихся и все еще машущих платками в своих лодках, на тихой воде за шхерами. Скоро лодки кажутся морякам лишь темными черточками на синей воде; но эти крошечные черточки, которые скоро совсем исчезнут, вмещают для удаляющихся целый мир. Для них рыбаки идут теперь в плаванье, чтобы добыть из глубины морской насущный хлеб; для них они из года в год рискуют жизнью, трудятся; для них они вступают в борьбу с морем. Для них и для крошечных светлых домиков, оставшихся на скалистом острове на западе, плывут они вдаль от Швеции. Опять, однако, связь временно порвана. Лодки медленно трогаются в путь обратно к светлым домикам, а паруса шхун белеют уже на горизонте, потом поглощаются далью за волнами.

 Когда лодки приблизились к берегу, где так тесно стоят белые, светло-зеленые, серые, красные и лиловые домики и где солнечный блеск переливается на пестрых скалах, а волна колышет между ними прибрежный камыш, -- на одной из лодок послышалось негромкое хоровое пение. Это была однозвучная, грустная песня: в словах ее говорилось о жизни моряка, о его любви, счастье, печалях и опасностях, о его суровой участи и могиле в соленых волнах.

 Пой, фа-ле-ра-ля,

 Пой, фа-ле-ра-ля!

 Там рыбак плетет свою сеть для салаки.

 Эти слова не подходили, так как на этом побережье никогда еще не бывало салаки. Но настроение было подходящее и оно точно укачивало в такт с волною. Спокойно и негромко несется пенье по воде; слышны чистые дисканты детей и женские голоса; потом пенье затихает, лодки пристают к берегу, и толпа расходится по тихим домам, в которых несколько дней стоял перед тем шум от спешной работы и веселья.

 Теперь Дельфин одиноко стоит в гавани и покачивается на якоре. Платье и припасы давно уже доставлены в каюту; постели коек просушены и вытрясены. Трюм чисто вымыт и выскоблен после своего последнего рыбного груза. Все готово и ветер благоприятен. Почему же Дельфин не выходит в море? Почему он не последовал за другими судами старым путем вдоль норвежских берегов, этим хорошо знакомым путем, на котором поколениями хаживали без морских карт и компаса и где волны, солнце и малейшие признаки земли служили путеводными указаниями?

 Мешает лишь одно обстоятельство: одна женщина мучается в родах. Это жена Ингеля, которая к приходу шхун, как и Анна, ходила на последях. Теперь Ингелю нельзя ее покинуть. Он бродит вокруг избы, ожидая, что все скоро кончится, чтобы спокойно отправиться в плаванье. Он объяснил товарищам, что его задерживает, и они нашли дело вполне естественным. Ясно, что нельзя оставить жену среди такого дела, и ясно, что нельзя быть хорошим работником, когда тревожные мысли так и рвутся через волны моря к дому. Все это понимают, а потому и бродят без дела, хотя благоприятный ветер дует с земли, и ждут, чтобы товарищ мог со спокойною душою покинуть свою жену. На этот раз даже нет возражающих. Все понимают, что так надо и правильно. Все знают, что, оказывая снисхождение другому, получаешь в свою очередь право на снисхождение; притом чувство товарищества здесь так же сильно, как кровные узы. Может быть, развитие этого чувства зависит здесь от того, что хлеб добывается не от земли, где люди толкутся в тесноте и где все разграничено между твоим и моим, а от великого моря, на котором все имеют одинаковые права и где места довольно для всех сильных рук и мужественных сердец.

 Но вот наступило утро и выжидание кончилось. Ингель вернулся к товарищам довольный и гордый и сообщил им, что дальнейших препятствий к отплытию не было. Якорь был поднят, и Дельфин вышел в море. Две гребные лодки велись на буксире. Теперь уже все суда вышли в плаванье и на острове должны были установиться летние будни.

 Мерта не говорила с Нильсом с самой ссоры, происшедшей между ними на танцевальной площадке. Сначала она была взбешена и полагала, что никогда и некого еще не ненавидела так, как Нильса. Как он мог быть таким злым и причинить ей такое горе! Несколько раз она давала себе слово, что не сделает и шага к примирению. Но чем ближе подходил день отплытия, тем она становилась тревожнее, и скоро она поняла, что никогда не допускала серьезно мысли, что дело между ними кончено. Кончено! Нет! Между ними произошли только пустяки. Немножко ссоры, немножко брани, словом, такое, в чем никогда не бывает недостатка между влюбленными и что Мерта находила неизбежным. Потом следовало только примириться -- вот и все. Мерта не раз мечтала, как приятно сознавать, что можешь делать с человеком все, что хочешь, и что "никогда Нильс не сможет обойтись без нее.