Мысль, что, может быть, он все-таки покинет ее, пожалуй, даже уйдет в море не простившись, -- сначала не тревожила ее. Это казалось ей настолько недопустимым, что точно оглушало ее при одном предположении, и все начинало мешаться вокруг нее. Иногда ей казалось, что все вокруг нее рушится и тогда она не могла понять, что совершилось и что еще могло ее ждать впереди.
Мерта никак не могла освоиться с мыслью, что все это было действительностью, и ею овладевал гнев. Ведь во всем этом было одно, что оправдывало Мерту в ее собственных глазах: ведь она пошла к нему и сделала попытку примириться с ним. Теперь это ее бесило. Она, девушка, подошла и просила его танцевать с нею! А он при всех сказал "нет" и отвернулся от нее. Положим, почти никто не обратил на это внимания. Строго говоря, никто не слышал, что она ему сказала и что он ответил. Но ведь это было безразлично. Намерение его было нехорошее! И теперь Мерта ненавидела, ненавидела, ненавидела его.
Она ему покажет! Да, если понадобится, она покажет Нильсу, что у нее найдутся и другие женихи к тому времени, когда он вернется.
Вся ее молодая душа была в возмущении и по временам она впадала в такое отчаяние, что стыдилась самой себя. Хотя бы под угрозой смерти не согласилась бы она обнаружить перед людьми, каково ей, в сущности, приходилось. Она притворялась веселой, шутила с молодыми людьми, выходила из дому, когда только могла, и вообще показывалась среди людей. Ей и в голову не приходило, что сначала она делала это главным образом, чтобы хоть издали увидеть где-нибудь Нильса, как не приходило в голову и то, что она серьезно добыла бы себе другого жениха, чтобы доказать, что может сама о себе позаботиться.
Только в то утро, когда она стояла на пристани возле отцовского сарая для рыболовных снастей и смотрела на приготовления Дельфина к отплытию, ей вдруг стало ясно, что сделанного не переделать и что ничего нельзя уже изменить. Конечно, она знала, что Нильс изменил свои намерения и решился идти в море вместо отца. Об этом болтали на танцевальной площадке и уверяли, что это правда. Но Мерте никак не верилось, что это случится на самом деле. Вот появилась лодка. В ней сидели Олафсон, мать Беда и Нильс. Они были так близко, что Мерте легко было бы крикнуть им приветствие. Старый Олафсон греб, а Нильс сидел на корме у руля. Он был спиною к земле и не оглядывался, как бы следовало и было принято среди рыбаков, уходящих в море надолго. Но вдруг Мерте пришло в голову, что ее могли заметить: мать Беда могла повернуться в ее сторону п, конечно, сразу бы догадалась, что она была там ради Нильса.
Сейчас же Мерта повернулась и побежала прочь. Но почему-то она не направилась домой. Босая и без головного платка, как была, она направилась к отдалённому мысу острова. Она бежала прямо через горку, на которой была лоцманская площадка, нисколько не заботясь, что ее могут увидеть, спустилась оттуда к морю и бросилась на берегу возле большого камня на землю. Отсюда она стала смотреть на море, и только теперь заметила, что находилась как раз под постройкой, почти на том же месте, где она была с Нильсом в первый вечер по его возвращении; и между ними все было так светло и возвышенно. Пожалуй, он заметит ее; пожалуй, он посмеется над девушкой, которая до такой степени льнула к мужчине. Щеки Мерты зарделись. Такой стыд! Такой стыд! А может быть, он не увидит ее, может быть даже не даст себе труда взглянуть в сторону земли. О, это было бы хуже. Это было бы в десять тысяч раз хуже. Это было бы самое худшее! И Мерта съежилась возле камня, где прибой смачивал ее босые ноги, и в то время, как она ждала появления Дельфина из-за мыса, слезы одна за другою покатились из ее глаз. Они катились по ее круглым загорелым щекам и в эту минуту она была так кротка и полна раскаянья, что, если бы стояла перед Нильсом, она бросилась бы к его ногам, с горькими слезами умоляла бы его о прощении и дала бы слово никогда больше так не поступать.
Но вот появился
Мерта была в эту минуту так покорна, что ей казалось, что Нильс должен был почувствовать это там, где теперь был, обернуться к ней и увидеть ее. Если бы он это сделал, если бы он обернулся и помахал ей фуражкой, все было бы опять хорошо, и она почувствовала бы себя счастливой. О, она не стала бы думать ни о чем, кроме Нильса, до самого его возвращения. А потом она целовала бы и ласкала его так, как никогда еще не целовала. Все, чего бы он ни пожелал, все бы она сделала и отдала бы ему. Все, все, все! Господи Боже мой! Ему не потребовалось бы даже просить.