Ее губы начали тихо шевелиться, как бывало, в церкви, но она и не замечала этого. Она не шептала молитвы. Скорее это были какие-то заклинания. В эту минуту Мерта давала обещание, как делают моряки в смертельной опасности. Она обещалась, что если только Нильс обернется и бросит ей хоть один взгляд, она будет ходить в церковь каждое воскресенье до самого его возвращения. Она давала обет Богу, и губы ее беззвучно нашептывали красноречивые, горячие слова.
Мерта выпрямилась теперь во весь рост и смотрела на
Ей вспомнилось поверие: если моряк, уходя в дальнее плаванье, ни разу не обернется взглянуть на родные места -- он никогда не вернется домой. Эта мысль пронеслась в ее душе и исчезла так же, как пришла. Она не породила тревоги; даже не удержалась в душе. Теперь Мерта была всецело под одним чувством: все безвозвратно погибло, и ей никак не понять этого.
Она стояла, пока шхуна не удалилась настолько, что можно было различать на палубе только движения каких-то тел, край борта, наклоненного к воде и белые, сверкавшие на солнце паруса. Тогда в Мерте родилось что-то, чего еще никогда в ней не бывало. Это уже не было ребячливое огорчение; это не было горе; вообще это нельзя было бы выразить существующими словами. Точно сами собою вспомнились ей последние слова, которые Нильс ей сказал. Они так и звенели в ее ушах. Они наполняли ее ужасом, но в то же время поднимали в ней все чувства женщины, и эти чувства жгли ее, как огнем. Эти слова были: "Иди с тем, кто хочет. Я не хочу."
-- Да, да, -- сказала Мерта громко, -- я пойду.
И медленными размеренными шагами она пошла кружным путем домой, к своей избе, где ее ждали повседневные хлопоты.
Дни стали короче, ночи -- темнее; раньше стали сумерки ложиться над шхерами, сверкающий свет маяка стал путеводной звездой на темной воде, макрель стала ловиться ближе к земле, появилась желтизна среди зелени приземистых деревьев, которые росли под защитой стен, на тощей земле, с трудом собранной возле тесно стоявших жилищ. Чувствовалось, что наступила осень.
На пароходной пристани, заваленной ящиками, мешками, бочками, бревнами и всеми товарами, которые присылаются в шхеры в обмен на рыбу, разгуливал Филле Бом; он поджидал путешествующего купца, которого обещался проводить в Марстранд. Филле Бом был в хорошем расположении духа, потому что путешественник был веселый человек из Гетеборга, никогда не садившийся в лодку без запаса коньяка и плотно набитого портсигара в карманах его ульстера. Это были вещи, которые Филле Бом вообще умел ценить; а на этот раз у него были основания особенно дорожить такими преимуществами. Накануне купец угощал своих знакомых на постоялом дворе, и Филле Бом тоже был там. Купец показывал на картах фокусы, пел куплеты и вообще давал представление перед благородной даровой публикой, и Филле Бом был в конце концов только-только в силах перебраться через горку и дойти до своих сеней. Вот почему Филле Бом нетерпеливо ждал теперь купца и чувствовал настоятельную потребность в утреннем глотке коньяка.
Кроме того, у Филле Бома осталось после вчерашнего другое чувство. Он был героем вечера, и все собрание единодушно кричало: ура Филле Бому!
Дело в том, что в тот же день после обеда Филле Бом совершил прыжок с крыши двухэтажного дома, и на всем острове не было человека, который смог бы сделать то же самое.
Вот как это случилось: Филле Бом сидел на крыше дома, капитана Обома, исправляя черепичную кладку, попорченную последней бурей. Он сидел там и, беспечно передвигаясь с места на место, болтал с людьми, бывшими во дворе. Дар слова не покидал его даже у гребня крутой крыши. Но вот, среди болтовни, он как-то потерял точку опоры и начал скользить вниз.
На дворе поднялся шум; мужики бегали, не зная, что предпринять; бабы пронзительно визжали. А Филле Бом не мог удержаться. Он продолжал скользить и прежде, чем успел бы сосчитать до десяти, -- достиг края крыши, очутился на воздухе и полетел вниз.