-- Август! -- откликнулась она нерешительно, так как не решалась поверить, что это был он. -- Где ты?
Вместо ответа в то же мгновение две руки обняли ее. Она вскинула руки к нему на шею, повисла у его груди и разразилась неудержимыми рыданьями.
Так как Мерта не приходила вовремя как раз в этот вечер, Август, сидя на старом месте их свиданий, с уверенностью заподозрил, что ее отсутствие было в какой-нибудь связи с лодкой
-- Что ты? -- сказал он и отстранил девушку от себя. -- Что такое случилось?
Опять поднялось в Мерте сознание ужасной новости -- сознание, что она готовилась сделаться матерью. И в коротких отрывистых выражениях она сообщила ему правду. Шегольм был так поражен, что сначала пробормотал только:
-- А я подумал совсем другое.
-- Что такое "другое"? -- спросила Мерта жестко.
Он уклонился от ее взгляда. Но Мерта уже поняла. Теперь точно второе открытие явилось возле первого, и это второе открытие было вдвое ужаснее, вдвое страшнее. Это была целая пропасть, в которую Мерта еще не решалась заглянуть, потому что обомлела бы, потеряла бы почву под ногами и разбилась в дребезги. Она содрогнулась, точно от боли, для которой еще не было названия, от страдания, которое должно было потом поглотить все остальные, как большая волна поглощает мелкие.
Между тем Август, уже сожалевший, что, может быть, оскорбил ее, и стыдившийся подозрения, которое находил теперь несправедливым, начал говорить ей все ласковые слова, какие только мог придумать, и обещал ей, что они поженятся и что тогда все опять будет хорошо.
Молодые люди посмотрели друг другу в глаза и чувство жгучего стыда погнало кровь к ее щекам. Она не в силах была благодарить Августа за его доброту к ней; она вдруг остыла к его ласкам и в первый раз она увидела, что человек, ребенка которого она носит под сердцем, был ей чужд и внушал только равнодушие. Она обманула себя и ложью разбила всю свою жизнь. Никогда уже ей не жить и не чувствовать, как другие.
Но с быстротою преступницы Мерта в то же время сообразила, что этого она никогда не должна обнаружить, а потому приходилось продолжать ложь и ложью втираться к нему в милость. Обнятая рукою любовника и склонив голову к нему на плечо, Мерта пошла дальше по дороге, которая вела к светящимся в окнах домов точкам.
Странно было ей чувствовать, как она становилась все горячее и горячее по мере того, как они шли впотьмах, прижимаясь друг к дружке, а между тем внутри ее холод все возрастал, так что она охотно оттолкнула бы его и убежала бы прочь. Но еще хуже стало, когда его голос стал нежен и почти слезлив и он проговорил эти слова:
-- Бедный малютка!
Тогда стыд в Мерте уступил место все поглотившему недоумению перед собою, и жизнью, и всем, что в жизни было. Но дальше на этот раз ее мысль не пошла: она погасла в этом недоумении, как падающая звезда гаснет в синем пространстве.
В то время Сольмер не оправдывал своего имени. Тяжело лежала тревога на шхерах, и в тяжести этой тревоги сильнее, чем обыкновенно, чувствовалось ненастье осени. Непрерывно увивался сердитый ветер вокруг маленьких домов, разбросанных по скалам.
Даже Филле Бом бродил, погруженный в раздумье, и зависело это от того, что ему показалось странным, что именно ему пришлось найти лодку и принять на себя печальную обязанность отвести ее домой. Хоть ему не приходилось ждать для себя чего-либо особенного от рыболовных шхун, которые должны были скоро вернуться, он, однако, тоже был увлечен общим унынием. Куда бы он ни шел и что бы ни начинал делать, везде его точно подстерегали черные мысли, выползавшие из самых неожиданных углов. И ничего не делалось с тою бодростью, которая была для Филле Бома самой жизнью.
Две из шхун между тем пришли, но так как ни одна из них не принесла вестей о Дельфине, то это лишь усилило тревогу" которая распространилась на всем острове, точно холодный туман. Казалось, что опасения росли по мере того, как становилось правдоподобным, что скоро будут получены достоверные известия. Филле Бом не выдерживал вида всюду встречавшихся ему серьезных лиц. Может быть, и его собственные мысли получили слишком черную окраску, чтобы быть ему по душе. Во всяком случае он взял свою парусную лодку и ушел на ней в море.
Филле Бом держался открытого моря; как казалось, он отправился за макрелью. Но не рыбная ловля была у него в мыслях; это были лишь простой предлог. Никто не знал этого лучше самого Филле Бома, сгорбившегося у руля и не обращавшего внимания на натянутые лесы. Он предоставлял своим мыслям бродить по неспокойному морю.