Какими они казались старыми и усталыми, когда шли! Как медленно они шли, погруженные в те же мысли и тою же дорогой! Как сморщились их лица!
Мать Беда шла и думала о том, что знала и что угадывала. Когда они переступили порог своего дома, в котором все, что они имели, стало бесполезным, потому что уже не было сына, который наследовал бы добро, когда их бы не стало -- она посмотрела на мужа и выражение горечи появилось на ее лице.
Олафсон заметил ее взгляд и понял, что она хотела сказать: Он испытал такое же чувство, как она. И совершенно естественно без всякого помысла о чем ни будь ином, как только о том, что иначе и быть не могло, он сказал, как бы в ответ на взгляд, которым его жена себя выдала:
-- Да, да, ты права. Мне следовало быть там, а не мальчику.
Затем он сел на ступеньку крыльца, с которого видна была часть моря, и пока он сидел там, перед ним точно проносилось все великое и мелкое, светлое и темное, тяжелое и легкое, радостное и печальное, что всегда является человеку, когда его сердце переполнено и он уже не может довольствоваться самим собою.
Старик сидел там, терзаясь угрызениями совести. Он терзался мыслью, что сам вздумал тогда предложить сыну ехать вместо него.
И мать Беда понимала его. Она несколько раз прокрадывалась в сени и поглядывала на сгорбленную спину старика, на его седую голову. Но сказать ему, как, в сущности, дело было, она не могла. Не в силах она была сделать это. И если бы она смогла, это ни к чему бы не привело: она знала, что Олафсон не поверил бы ей.
Так оплакивали старики сына и терзались угрызениями совести по поводу его смерти, и не могли утешить друг друга.
* * *
Но немного времени спустя случилось нечто, чему никто на острове не хотел сначала верить, несмотря на все, что говорили люди с
Однажды проходивший большой пароход из Христиании задержал ход и свистками вызвал лоцмана. Когда вернулась лодка, доставившая на пароход лоцмана, на ней оказался Нильс. История о порезанном пальце, путешествии по железной дороге в Христианию и лечении в лазарете оказывалась верной.
Никто не хотел верить своим глазам и насилу люди решились сообщить это Олафсону: боялись, что старик умрет от радости.
Дома Нильс целых два дня размышлял о Мерте и высматривал ее на всем острове.
Пока он был в море и вдали от всего, что напоминало о ней, ему удавалось сохранять в себе суровую холодность, до которой довело его душевное возмущение. Но едва он ступил на родную землю, как новые чувства сменили эту холодность, целый поток воспоминаний и надежд прорвался в нем и Нильсу стало казаться, что он очнулся после скверного сна, в котором видел себя в опасности и нужде, ни откуда не получая помощи. Теперь в нем заговорили опять чувства, которые, как ему казалось, никогда уже не должны были возродиться.
В таком душевном настроении Нильс искал Мерту на тех местах, где прежде она, бывало, поджидала его. Он думал совершенно просто, что, как он не забыл Мерты, так и она не могла забыть его. Ведь должна была и она пожалеть о нем, когда его считали умершим, а теперь, когда он оказался жив, должно было исчезнуть озлобление, если оно еще в самом деле существовало. Нильс искал Мерту на танцевальной поляне, где молодежь все еще плясала иногда в сумерках. Он искал ее у пристаней, где женщины собирались для чистки и засолки рыбы. Он искал ее и на пустынных тропинках, где прежде и он, и она обыкновенно находили друг друга.
Но нигде нельзя было найти Мерту, и Нильс почувствовал, что прежнее глухое беспокойство снова поднимается в нем. Воспоминания о последнем приезде домой снова выступили и мучили его. Они показали ему глаза Мерты, какими они были, когда она подошла и хотела потанцевать с ним, чтоб все наладить опять одним поворотом в пляске, одним прикосновением его руки к ее талии. Они показали ему выражение этих глаз и напомнили звук ее голоса, но хуже всего ему стало, когда он припомнил, что видел Мерту стоявшей за селением и смотревшей ему вслед, когда шхуна выходила в открытое море. Тогда точно злые духи связали ему руки и заколдовали его волю. Они его принудили быть злым и жестким; помимо своей воли он был принужден причинять ей зло, мучить и терзать ее, делать все, совершенно противоположное тому, что он, в сущности, хотел сделать. В этих мыслях было безумие, и они довели Нильса до совершенной растерянности от ужаса.