Было и впрямь неимоверно холодно. Только после слов уродца я осознала, насколько же замёрзла. Одеяла промокли и отяжелели. Кроме того, начинало побаливать горло. Варежек словно и не было вовсе, – я совсем не чувствовала рук. Следовало хорошенько отогреться, а иначе город мог дополниться новым несчастным случаем.
Сделав глубокий вдох и, не отрывая от жуткого представления широко распахнутых глаз, я спросила:
– Кто ты?
– Э-энди, – смущённо протянул уродец и остановил пляску кукол. Блёклые глаза прищурились и облеклись частой сетью морщин, демонстрирующих, по всей видимости, крайнюю степень удовлетворения их обладателя.
Всё ещё сомневаясь, я двинулась к возвышению. По мере того, как я подбиралась ближе к костру, выходил на свет и уродец. Словно невзрачный уродливый паучок он спускался со ступенек.
Горбун улыбался. Не отрывая от меня восторженного взгляда, он размеренно кивал головой. Его тёмное лицо цвета высушенной ели растягивала широкая улыбка, представляющая собой вид крайне противоречивый и жуткий. Я старалась не смотреть в выцветшие то ли от времени, то ли от крайне тяжёлой жизни зрачки, но облик странного обитателя церкви не мог не привлекать внимания. Волей-неволей я отмечала для себя детали.
Так, незнакомец был облачён в самый настоящий фрак, – слишком для него большой и неимоверно грязный, со сгнившими швами и рваными дырами на локтях. При всём при этом костюм всё же сохранил и долю прежней утончённости, вычурности строгих форм. Взгляд мой упал на обувь, – Энди носил самые обыкновенные резиновые галоши иссиня-чёрного цвета.
По всей видимости, уродец заметил моё любопытство, потому что улыбнулся шире прежнего и, довольно ловко поправив воротник, выставил перед собой пустой рукав.
– Луффее фнакомфтво нафинаетфя ф танфа. Плофу… – он поклонился, не опуская вытянутой руки.
Меня передёрнуло от отвращения, но я не посмела отказать. Прежде всего, я боялась показаться неучтивой – кто знает, чего можно было ожидать от столь пугающего и непредсказуемого незнакомца в случае его неудовлетворения. Кроме того, сыграла свою роль и непередаваемая атмосфера какой-то давно устоявшейся, но внезапно преобразившейся в подобие жизни тленности. Атмосфера эта доводила до дрожи, обволакивала меня с ног до головы липкими объятьями истинного ужаса, но в то же время и завораживала. В этом была вся я и, пожалуй, именно поэтому я так любила старый и совсем не добрый Скогвинд. Упоминала ли я прежде об этих своих странностях?! Чего не помню – того не помню…
Медленно отстранив одеяла, я протянула руку навстречу. Уродец посерьезнел и важно поправил остатки волос свободной рукой; его ужасное лицо внезапно приобрело отголоски прежнего вида, когда «паучок» был ещё совсем молод и по-своему симпатичен – лишь на одно мгновение я ясно увидела его именно таким – не тронутым болезнями и временем, с белоснежной улыбкой, вызывающей ответные улыбки поклонниц.
Но теперь меня кружил в быстром танце лишь он – снедаемый пороками призрак былого. Движения уродца были на удивление точны и приятны, и со временем, самой себе не веря, я полностью ему доверилась; затем и вовсе прикрыла глаза, перестав обращать на поскрипывание колеса всякое внимание. Я держалась за края рукавов и повиновалась молчаливым приказам партнёра, двигалась в окружении мягкого потрескивания мелодии и вслушивалась в развязный голос певца. Я не знала, кто такой был этот Энди Кирк, но его манера исполнения, его музыка и глубокий голос вновь перенесли меня в ночь воющих снегов и стука красных кубиков.
Папа поддержал шутливый манер и прикрылся рукой.
Прохладный салон наполнился смехом. Я не понимала причины веселья, но заразительная атмосфера заставила захихикать и меня.
