Последовало несколько сдержанных смешков и почти полная песня Комо «Это важно». Лиричная мелодия обволакивала меня своим проникновенным теплом, прогоняла навязчивые мысли о ночной прохладе и мельтешащем за стеклом лесе. Из сладкой дрёмы меня бережно выхватил полный заботы мамин голос, – он заставил меня потянуться и открыть глаза.
Внезапно мелодия оборвалась.
Я вернулась в притихшие просторы обширной залы и открыла глаза. Глухое потрескивание закончившейся пластинки вогнали меня в непродолжительный ступор. Ещё мгновение назад я ощущала необыкновенную лёгкость, наблюдала полустёртые картины прошлого, а теперь смотрела на просветлевшее лицо уродца.
Энди замер. Как только закончилась песня, он неловко отстранился и вновь сильно сгорбившись, уставился на меня. Несколько затянувшихся секунд он с какой-то затаённой радостью осматривал моё кресло; я же смотрела в свою очередь на него, – отчего-то не могла оторвать взгляда от приподнятых бровей и дрожащих губ.
Как вэ мы поховы… – шепнули они.
Горбун повернулся к манекенам и, подав мне «незаметный» сигнал культяпкой, низко поклонился. С запозданием последовала его примеру и я. Зал ожидаемо не ликовал. Оно и к лучшему…
Энди сдавленно хихикнул и, мельком взглянув на меня, скрылся в подобии коморки. Пока он там возился, орудуя чем-то металлическим и тяжелым, его срывающийся голос разливался по всей церкви.
– Я сейтяф, никуда не уходи… Подофти фмефте фо ффеми…
Меня вновь наполнили страх и сомнения. Я нервно оглянулась на манекены и в который раз подивилась собственной дурости, подтолкнувшей меня стать добровольным гостем странного обитателя развалин.
– Он фпит в это вьемя, – многозначительно кивая и водя по сторонам зрачками, говорил Энди, и я едва разбирала его слова.
Нелепый силуэт горбуна показался в проёме. Придерживая большой фанерный лист замотанными в грязные тряпки обрубками и периодически оборачиваясь, Энди пятился к лестнице.
– Он фпит фла-адко и кле-епко, как маенький майфик. Но ты пьифла вовьемя. Фкоо будет веикий конфейт. И тогда он плофнётся…
Уродец вновь захихикал; постепенно и вовсе разразился хохотом во весь голос, да так, что кусок фанеры выскользнул из его рук и упал на край ближайшей лавки. Отдавшийся эхом звук поумерил безумный пыл, и вскоре оглушительный смех перерос в приглушённый плач. Хрупкие плечи задрожали, и бугристая голова горестно склонилась к земле.
– Он не такой уф и плохой, – будто бы пытаясь уверить в своих словах самого себя, проблеял несчастный сквозь слёзы и посмотрел на меня. – Плавда, не плохой… Он дай мне надефту, ведь у него ефть то, фто мне помовэт, и ффё фтанет хоофо… Как думаеф, беф кофы хоодно? Нет-нет, не отвефяй. Это не вафно… Я увэ ффё ефыл…
Застывший взгляд говорил об обратном, но я кивнула, якобы соглашаясь с его малопонятным убеждением. Энди вторил мне и коротко закивал, а затем резко развернулся на месте. Изогнувшись, он в несколько неловких движений подхватил лист.
Фанерка опустилась на ступени, и я смогла подняться к пюпитру. К моему глубочайшему ужасу и удивлению, пламя было разведено в большом металлическом гробу, выделанном прежде, по всей видимости, дорогим голубоватым бархатом и позолоченными узорами – следы былой роскоши ещё можно было приметить по краям. Костёр почти полностью погас, остался лишь ворох подмигивающих углей, а потому Энди поспешил подхватить с пола внушительную охапку обломков и бросить их в огонь. Костерок торопливо облизал долгожданное подношение, а спустя минуты уже поглотил его и полностью. В неспокойном свете я смогла впервые подробно разглядеть лицо Энди.
Практически полное отсутствие подбородка, небольшой нос и безгубый рот придавали ему сходство с некой глубоководной рыбой. Покрытая копотью и незаживающими оспинами кожа и вовсе вызывала одно лишь отвращение. На всём этом неприглядном фоне особенно сильно выделялись глаза, – постоянно меняющиеся и отражающие всю гамму эмоций, ежесекундно терзающих несчастного, они представляли собой самую живую, пугающую до чёртиков деталь.
Пока мой любопытствующий взгляд сквозил по Энди, он стыдливо переводил взгляд то на костёр, то в сторону входных дверей, но, в конце концов, вдруг удивлённо моргнул и, обнажив дёсны, воззрился на меня. Подрагивающий взгляд обрёл уже знакомое выражение дрожащего безумия.
– Ты плифла не плосто так. Это не флюфяйно. Девофька, отфево ты окафалафь фдефь? Ты увнала о нас и плифла длувыть, я угадал?
Я с трудом оторвалась от нечеловеческих глаз и, отбросив полы одеял на подлокотники кресла, потянулась к огню. Меня поразила бледность собственных рук. В контрасте с тёмным вязаным свитером они казалась начисто лишёнными крови, – будто подсушенные на солнце сахарные палочки.
