– Обычно настой пьёт Георг, – раздался заставивший меня вздрогнуть голос со стороны входа. – Просроченный кофе с мышиным горошком. Следовало сразу послать его за чем-то более сносным.
Ладно просроченный кофе, но мышиный горошек?! Стало понятно, отчего вкус показался мне столь характерным…
Поперхнувшись, я повернула голову к источнику звука и одарила спускающегося по лестнице юношу красноречивым взглядом.
– По всей видимости, ты не знаешь, что мышиный горошек – это растение, – взглянув на меня, невозмутимо заметил парень. Голос полностью соответствовал характеру своего обладателя; не менее того он был сдержан и задумчив. Соответствовала образу и вычурная манера речи. – Ему почему-то нравится горечь. Наверное, дело во вкусовых рецепторах. От человека Георгу досталось немногое.
Я с отвращением отпихнула кружку и торопливо вытерла губы тыльной стороной ладони. Леденящая душу волна вновь поднялась с живота и окатила меня, подобно ушату с родниковой водой. С невольным страхом и пустой надеждой посматривая на странного хозяина бассейна, я не сразу осмелилась заговорить. Слова прозвучали жалко и тихо, но они шли от самой моей сути, от той части, которую я замечала в самой себе крайне редко, а посторонним и вовсе никогда не показывала.
– Ты такой же… как они?
Как и в прошлый раз, юноша опустился на пол напротив меня. Его серый взгляд обратился вниз, на подхватываемые сквозняком листья. Вещатель к этому времени замолк, и на смену ему из динамика разлилась печальная инструментальная музыка, придавшая комнатке своеобразное подобие уюта.
– Кто «они»? – глухо переспросил юноша, безучастно наблюдая за попытками скрученных хрустяшек убраться от него прочь.
Страх усилился. Я помедлила, но всё же ответила.
– Как Энди и Алва, и Учитель… И как Светоч… – последнее слово я произнесла совсем тихо, едва дыша.
– Все мы люди… – пожал плечами юноша. – Даже Эваранди…
– Та страшная старуха, Алва… Она убила его, зарезала скальпелем прямо на моих глазах…
Юноша слегка усмехнулся и качнул головой.
– Значит, всё же вернула ему инструмент… А Энди, как всегда, всё испортил…
– Инструмент?
Последовал утвердительный кивок.
– Болен рассказывал мне, что Эваранди проник в потусторонний мир с помощью этого скальпеля. Он проник на глубину, до которой Болену ещё очень далеко… и поплатился за это. Болен его предупреждал, и не раз, но всякий раз Эваранди лишь отмахивался и насмехался. Болен и об этом рассказывал. Болен много о чём мне рассказывал…
Потусторонний мир и некий «инструмент». Я тут же вспомнила ужасные символы с рисунками в коморке, ужасающий вид Светоча и абсолютную его непохожесть на любых принадлежащих привычному миру существ, жуткие метаморфозы Учителя и его бродяг, и, наконец, конечности, обратившиеся в ветви, и оставленные там, в кресле. Мой взгляд невольно скользнул по покрытым пледом ногам. Несмотря на тепло комнаты, кожа покрылась мурашками.
– Кто такой Болен? – ужасно боясь окончания едва начавшегося диалога, спросила я.
Юноша бросил на меня короткий взгляд.
– Мой отец, – явно догадываясь о моих подозрениях, он прикрыл глаза и коротко кивнул. – Да, Учитель. Хоть он не видит всей правды, многому я научился у него.
Я внимательно вслушивалась в слова парня, смотрела на его лицо и печальный шрам, старалась уловить сопутствующие речи эмоции, и… Чем дольше я наблюдала, тем большим доверием к нему проникалась. Юноша определённо был не так прост, как казалось мне поначалу, но если и были в нём странности и даже таинственность, то была в нём и какая-то удивительная честность, возведённая едва ли не в абсолют.
– Почему он… – начала я и запнулась. – Почему он делает всё это? Что происходило там, в церкви?
– Существуют дни, когда сущее приближается к истинному своему виду, грани истончаются, и… Впрочем, ты уже всё это слышала от Болена, – юноша подхватил с пола горсть листьев и всмотрелся в их сухие тельца. – Он и его паства, бедолаги, приходящие к нему, – каждый когда-то пережил нечто страшное, потерял себя и смысл жизни. Болен первым обнаружил путь к истинному спасению… как он сам говорит…
Интуитивно я чувствовала, что мне следует подыгрывать настроению моего нового знакомого, как и в церкви стараться ничему не удивляться и быть естественной. Не без труда усевшись и прислонившись к стене, я осмелилась вставить в монолог осторожное замечание:
– Кажется, ты его недолюбливаешь…
Юноша слегка вскинул брови:
– Это так. Наши с ним взгляды на жизнь во многом расходятся, но то, что Болен – человек особенный, я понимал всегда. Пережив в детстве утрату, он самостоятельно научился проникать в места, недоступные всем прочим, в то время как многие бы просто утратили всякую веру в мир. Удивительно и то, что он научился открывать взор подобным себе.
– Я… я тоже что-то видела…
Юноша смерил меня внимательным взглядом, в особенности остановился на ногах, и сказал:
– Я знаю. Ты похожа на него. В тебе тоже живёт тьма.
