– Отсутствуют, говоришь? Ну-ну… Передай ему, что часов в десять вечера снова зайду, чтобы дождал меня дома. Понял? Хорошо… Это ты, стало быть, и есть его квартирант?
Калинин снова кивнул.
– Ладно, бывай.
Мужчина быстро ушел, а Павел наконец-то по-настоящему перевел дух. «Ленков!» Несколькими днями раньше, поздно вечером, к Цупко приходили двое. Один – в шинели, другой – в дождевике. Тот, что в дождевике – сегодняший! – недолго пробыл, вскоре ушёл. А со вторым хозяин поговорил неспешно, потом сели пить чай, пригласил Филипп и квартиранта. За чаем вечерний гость достал из кармана шинели грязный носовой платок, развернул, а там – золото. Золотников сорок-полсотни. Спросил у Филиппа, где побыстрее продать. Потом, когда ушёл и этот, Павел спросил у Филиппа, кто это были. «Ленков», – коротко ответил Цупко. Нетрудно было сообразить, что хозяин имел в виду не визитёра в шинели – тот на знаменитого предводителя шайки явно не тянул, – а вот первый, который тогда пришел в дождевике, а ныне в шикарном костюме, – этот – да! – атаман.
Сердце у Калинина билось неровными толчками. «Будет вечером в десять часов! Надо быстрее сообщить в ГПО!» Павел потянул с вешалки потёртый пиджак. «Ну а как не придёт? Сколько уже раз ускользал! Почует и не придёт… А тут ГПО и нагрянет! Филипп в стороне, а я – в бороне! И потом, если Ленков не придёт, то где его искать? Во-первых, где он живёт, я не знаю, а, во-вторых, при малейшем слове против Ленкова можно ожидать пулю. Эти везде найдут…»
Калинин опустился на стул в тягостных раздумьях.
Через пару минут они были прерваны появлением Васьки-приёмыша, который в отличие от Цупко относился к «офицерику» с ба-а-льшим подозрением.
– Куды это ты навострился? – сразу спросил Васька, зыркнув на пиджак, который Калинин, так и не надев, держал на коленях.
– Я… Пройтись хотел, что-то голова болит…
– Никто не приходил?
– Был какой-то… – ляпнул Калинин и только потом сообразил, что уже видел Ленкова в доме Цупко, и Васька об этом знает. – Вроде этот ваш Ленков, что ли…
– Ну ты даёшь! – встрепенулся Васька. – «Ленков этот»… Да за такие слова!..
– Тихо, малец! – осадил Калинин. – Ещё грибы не вставали на дыбы!
– Сам ты гриб! – обиделся Васька. – Сиди, пока Филипп не придёт. Потом башку свою дурную проветривать пойдёшь! Вот кады Филиппу всё обскажешь про Костин приход, после и…
– Да чего там обсказывать! Только и передал, что придёт часам к десяти вечера…
– Ага, это и передашь. Посидим покудова, чаю попьём…
Злой Калинин бессильно смотрел на хитроумного Ваську Спешилова, тринадцати лет от роду.
Филя-Кабан вернулся поздно – сам около десяти вечера. Выглядел обеспокоенным.
– У себя пока будь, – буркнул Павлу, выслушав весточку от Ленкова и ещё больше нахохлившись. – Не до гуляний… Сиди, ишо надышисся своим воздухом, позову опосля…
Взволнованный Калинин ушёл в свою комнату, взялся было читать, но строк не видел, больше прислушиваясь и косясь в окошко.
Но только ближе к одиннадцати часам скрипнула калитка. В сенях послышался голос – Ленков всё-таки пришел. Они взялись совещаться с Филиппом в кухонке, а в комнату к Павлу вдруг заявился Васька. Разговаривать с ним не хотелось, и Павел сделал вид, что читает книгу. Голоса в кухоньке постепенно обретали силу. Разговор шёл про лошадей и про легкую конную пассажирскую тележку – ходок. Упоминали и Маньчжурию.
– Пора, Костя, пора… Аль не чуешь, как нас обкладывают!..
– Как же! Да у меня уже у самово подмётки горят! Суки!.. Что делать, Филя, что делать?
Ленков вскочил, заметался по тесной кухоньке, тут же, задев локтём полку с утварью, выругался и снова сел напротив Фили-Кабана.
– А может, собрать всех верных людей, да как вдарить по пёсьему уголовному розыску!
– Каких верных людей, Костя? Окстись! Да у нас, окромя шушеры мелкой, воопче никого не осталося…
– Врёшь, меня так не возьмёшь! Партизан подыму знакомых…
– Да партизаны твои – все по норам, а кое-кто, как ты знашь, в гепео кукует!
– А ты знашь, что я ещё одно письмо ихнему начальнику черканул! Так и так, мол, Костя Ленков с гепео не воюет, политических работников не убиваю, а бью буржуев – кровопийц трудового народа! И добавил, что ежели «Господи, помилуй» будет арестовывать наших партизан, то поплатится кровью. Разнесу весь уголовный розыск и чертову Госполитохрану!
– Ага, борзописец ты добрый!.. Только ты, Костя, ентой бумажкой… Уголья в кострище ворошишь на свою голову! Мне, вона, третьего дни повестку ихнюю вручили… Вызываюсь свидетелём. А тама всякое быть могет – хлоп и в каталажку! Чево ты, паря, а? Али петли на шее не чуешь? Тикать надобно, как наметили…
– Каво мы там… Нынче в Маньжурке, почитай, знакомых спиртоторговцев – хрен да маленько! И те нас забыли… Сунем голову, а ничево и никого уже не знам! Как же это старый хрыч-то угораздился! Говоришь, на лошадь позарился… Какого хрена! Для себя у нас же есть добрые… Ну, хрычина старая…
– Хо-хо-хо, Костя… Чево уж теперя… Ляксея Андреича ноне ужо не выпустят… Слыхал, и его в гепео утартали!
– Мало мы их щёлкали!
Ленков зачем-то вытащил из кармана револьвер, нервно провернул барабан.
