Серебряная молния вспорола кокон изнутри, от нестерпимого блеска заболели глаза, но не отвернуться, не спрятаться. Рана на сияющем коконе стала шире, а из неё лился свет такой силы, что тошнота подступила к горлу. И будто бы кто-то тянул руку оттуда…
– Прислушайся! Ты всё услышишь!
Стало слишком много. Света, звука, ужаса. Девку вывернуло прямо там, на берегу, и она лишь порадовалась, что ужин был скуден. А когда отдышалась, не было ни кокона, ни светляков. Даже звёзды с неба, и те пропали. На лбу выступила испарина, и мокрая ледяная рубаха показалась спасением. Да и не из-за неё ли привиделась лиховщина?
Крапива украдкой глянула на Власа, но тот, вроде, не проснулся. Она спряталась под одеялом, стянула с себя одёжу и пошла к дотлевающему костерку. На озеро она боле не глядела.
Стрепет лежал с закрытыми глазами и глубоко ровно дышал, но Шатай нутром чуял – не спит. Как не спали и ближники, всегда находящиеся при нём. После битвы и тяжёлого перехода вождь дал племени отдых и остался стеречь сам. Умельцы вроде него сращивались со степью духом и слышали не хуже слепых жоров, один из которых едва не сгубил аэрдын. И уж чему было удивляться, когда Стрепет, подпустив Шатая поближе, негромко велел:
– Возвращайся к младшему костру.
Ближники тоже не сдержали колкостей.
– Младший костёр едва тлэет, – фыркнул один.
Второй добавил:
– Нэмудрено замёрзнуть.
С каждым из этих двоих Шатай не раз вступал в схватку, ибо насмехаться над соплеменниками они были искусники. Нынче тоже, видно, нарочно нарывались: скучно лежать без дела.
– Наш костёр горит жарче днэвного свэтила! – дерзко ответил Шатай. – А тэм, кто подбрасывает кизяк в твой, вождь, стоило бы собрать навоз из-под моего коня!
Подобного оскорбления не стерпел бы ни один достойный муж. Подорвались и ближники. Оба были ниже рослого Шатая, зато бугры мышц перекатывались под их кожей подобно мышцам жеребцов. Ближники носили имена Драг и Оро, и вождь держал их при себе не из-за большого ума, но из-за великой силы. Не раз эти двое приносили ему победу в бою. А ещё, и то Шатай узнал случайно, Драг и Оро приходились бы Стрепету сыновьями, считай шляхи детей по срединному обычаю. Стрепет заслужил себе женщину рано, в том возрасте, когда никто и не мыслил о подобной чести. Он был молод, его женщина же выбирала себе уже шестого мужа. И вышло так, что Рожаница одарила её двумя детьми на старости лет. Та женщина скоро умерла, и Стрепет, как сказывали, долго горевал по ней. А после стал вождём.
Законы степи вождь чтил и никогда не выделял ближников среди прочих мужей, оба честно заработали себе места у большого костра. Однако нет-нет, а Шатаю хотелось задеть их да проверить, не удастся ли с кем поменяться. Однако выходило, и не единожды, что они Шатая заламывали.
– Я тэбе, приблудыш, засуну этот навоз в глотку! – зловеще пообещал Оро.
– А я отбэру сэдло, – это уже Драг, – ведь ты всё равно уступаешь его рабам!
Шатай подобрался, всегда готовый к схватке. Пожалел лишь, что не прихватил с собою ножа. Но Стрепет гаркнул:
– Л-ла!
И сыновья, как стреноженные кони, остановились.
– Ты явился показать силу? – спросил вождь. – Так покажи её спэрва тому, кто сидит у срэднего костра, а уж после гляди на старший.
Он поднялся и протёр кулаками глаза. Запавшие глаза, с глубокими тенями под ними, словно не спал нескольких ночей кряду. Густая борода Стрепета спуталась, и Шатай отметил, что вождь не заплетал её с прошлой луны. Уж не случилось ли чего, о чём вожакам недостойно докладывать племени?
Шатай припал на колено.
– Прости, вождь. Свэжего вэтра в твои окна! Я явился не для того, чтобы драться.
– Вэрно, – вставил Оро. – Он явился нэ драться, он явился проигрывать!
На сей раз Стрепету и рта разевать не понадобилось. Лишь бросил взгляд на ближника – и тот умолк.
– За чем же?
Шатай сказал громче, чем следовало бы:
– Ты знаешь, что аэрдын, пошедшая за нами из дерэвни, сэла на моего коня.
– Это так, – кивнул Стрепет.
– Аэрдын пожелала взять мэня в мужья!
Быть может, кто другой и сумел бы сдержать улыбку, но не Шатай. Ибо лица Оро и Драга перекосило завистью, а сам вождь онемел. Шатай, дрожа от нетерпения, продолжил.
– Так соедини наши руки во славу богов, вождь, и стань свидетелем нашего брака!
И без того на темя Стрепета будто легла тень, а после просьбы она и вовсе стала непроглядной. Вождь упёр руки в колени и долго сидел так, глядя в землю. Наконец, когда Шатай готовился уже повторить речь, поднял голову.
– Нэт.
Незаметно для себя, Шатай опустился на второе колено, а после нелепо сел на зад, как садятся срединники. Даже у острого на язык Драга не нашлось, что сказать.
– Вождь, она выбрала мэня. Ты нэ можешь приказывать жэнщине!
– Я могу приказывать тэбе. Ты нэ станэшь ей мужем.
Никогда прежде Шатай не слышал степь. Не мог сторожить так, как сторожат истинные шляхи, не чуял, откуда придёт беда, не ощущал, что где-то поблизости бьёт родник. Но в ушах у него вдруг зазвенело, и он услышал. Её – степь. Она выла, как голодный волк.
– За что? – выдавил он.
