Крапива полностью

Он хотел спросить, почему. Быть может, вождь объяснил бы, а может просто приказал бы маленько подождать. Но вышло так, словно Шатай принимает наказание.

– Я так рэшил.

– Ты нэ отвэтил, вождь.

– Вэрно. Я нэ отвэтил. Я приказал.

Ослушаться вождя – и помыслить о подобной дерзости негоже! Лучше вылить чистую воду, зарезать собственного коня, ударить женщину! Но Шатай ясно понял: свою аэрдын он не отдаст никому. На него, низшего в племени, обратила свой взор дочь Рожаницы! Её, прекрасную в наготе, он видел собственными глазами! Жар её тела ощущал, прижимая Крапиву к себе в седле!

– Тогда я вызываю тэбя на поединок, вождь!

Это случилось давно. Измученный голодом и жаждой ребёнок встретил в степи племя Иссохшего дуба ещё до того, как прожил на свете полдюжины холодных ветров. Кто бросил его на съедение Мёртвой земле? Стал он жертвой богам или поплатился за грехи своего племени? Волчонок, хоть и понимал всё, что говорил ему вождь, не проронил ни слова. Да что там, он и приближаться к Стрепету отказался!

Стрепет, едва заслуживший тогда место вождя, сам недавно вышел из возраста юности, насчитывал он семнадцать холодных ветров. И, не умея убеждать, забрал ребёнка с собою силой. Он гнал Шатая на лошади через колючую стерню, раздирающую босые ноги в кровь, а догнав, накинул аркан на шею и потащил за собою, чтобы после допросить. И ни вода, ни жирная пища, ни тёплая одежда вместо изношенных лохмотьев не убедили мальчишку, что с ним рядом друзья. Уж больно свежа была память об удавке, затягивающейся на шее…

Её Шатай и ощутил на горле – удавку. Будто Стрепет снова накинул на него аркан.

– Да как ты смеешь, найдёныш?!

Драг и Оро были ровесники Шатая. Но, когда он стал частью Иссохшего дуба, они не умели толком говорить, лишь держаться в седле подле старших. Зато быстро росли и набирались сил, а с ними вместе жестокости. Шатая же, напротив, сколько не кормили, он всё не набирал вес, лишь тянулся в высоту. Скоро дети вождя стали задирать его. А уж когда найдёныш вошёл в возраст мужа, и боги определили ему место у младшего костра, так и вовсе перестали считать за человека. Немудрено, что Шатаева дерзость задела их сильнее, чем Стрепета.

– Я укорочу тэбе язык!

Слово с делом у Оро не расходилось, он сразу потянулся к ножу. Шатай с готовностью взвился на ноги, пожалев лишь, что сам на радостях забыл вооружиться.

Драг не отставал от брата:

– Я сниму кожу с его ступнэй!

И, хоть эти двое даже среди шляхов слыли безжалостными воинами и в силах были свершить обещанное, Шатай лишь подумал: «а примет ли меня, калечного, аэрдын?» и кинул тело вперёд.

Его скрутили в два счёта. Драг упёрся коленом в спину и заломил руку, Оро присел на корточки и силился разжать Шатаю рот ножом. Лезвие резало губы, на подбородок капала кровь, а Шатай рычал, как рычал тогда, когда вождь на аркане привёл его в племя.

– Давно пора было отрэзать тэбе язык!

Вождь глядел на них со спокойным равнодушием и выжидал. Запроси найдёныш пощады, мучения мигом прекратились бы, но он молчал.

– Ну! – Драг вывернул локоть ещё маленько, так, чтобы жертва заголосила. – Склонишься пэред вождём?

«Если вождь не желает дать мне то, что я прошу, то я стану лучшим вождём! Это моё право!» – мог бы сказать Шатай. Мог бы, не холоди клинок ему губы.

– Ла, – скомандовал Стрепет, и Оро уступил ему место.

Вождь потрепал соломенные волосы Шатая, и тому почудилось, что сделал он это с сожалением.

– Ты нэ можешь побэдить моих ближников. Даже у срэднэго костра нэт никого, кто уступил бы тэбе. И ты бросаешь вызов мнэ?

– Таков закон, – процедил Шатай.

Правду молвил вождь. Силой Шатай превосходил разве что Бруна, потому тот и ехал в веренице лошадей после него. Остальные же… кто угодно давно зарезал бы наглеца, на что он не раз и не два нарывался. Лишь приказ Стрепета удерживал соплеменников от расправы. Но закон есть закон. Бросить вызов вождю, чтобы занять его место, мог каждый. И вождь обязан его принять.

– Что же… Ты войдёшь в круг на рассвэте.

***