Потом она вспомнила. И Мёртвые земли, и племя Иссохшего дуба, и рой, что едва не лишил троих путников жизней. Она распахнула глаза, и сидящий подле неё Влас, резко отдёрнул руку.
– Проспалась? – как бы нехотя спросил он.
Крапива проморгалась. Постель оказалась сочной порослью ковыля. Они с княжичем сидели посреди клочка зелени, окрест всё так же была пустыня. Но, хоть постель оказалась удобной, травознайка не сумела ни выспаться, ни восстановить силы.
– Где мы?
– Всё там же. Неужто ничего не помнишь?
Крапива пожала плечами. Помнила-то она вдоволь, да вот что из этого случилось въяве?
– Где Шатай?
– Лошадей ищет.
– А ты…
– А я тебя стерегу, чтоб кони не двинула!
За проведённое бок о бок время лекарка уж привыкла к тому, что княжич слов не выбирает, но на сей раз в его речах сквозила злоба. Крапива потупилась.
– Хотела спросить… как ты…
– Ну спросила. Дальше что?
Скулы княжича резко очертились не то от нежданных лишений, не то потому что слишком сильно сжимал челюсти. Ох и страшен он был! Глаза что угли, ноздри раздуваются, ожог уродует некогда красивое лицо. Но нынче Крапива боялась куда как меньше, чем при первой встрече. Тогда княжич был красив, чудо как красив! А душа источала смрад. Нынче весь смрад наружу выходил, выливался грубыми словами… Остался ли внутри?
Будто прочитав её мысли, княжич растерялся. Он нагнулся, но снова отстранился. Вскочил, широкими шагами замерил землю, но быстро вернулся и опустился на колени. Глядя в сторону, он произнёс:
– Думал, ты… не очнёшься.
Крапива неловко улыбнулась:
– Думал или надеялся?
Глаза его потемнели ещё сильнее.
– Не… – Горло свело судорогой. – Не надеялся. – Закончил княжич совсем тихо: – Никогда.
Невысказанное рвалось наружу, пробивалось сквозь сцепленные зубы.
– Влас?
Она едва ощутимо коснулась его плеча и тут же, опомнившись, отняла ладонь. Княжич вздрогнул.
– Пр… Мне ж… – Он выдрал целый пук ковыля и выпалил: – Знал бы, как всё будет, не приказал бы! Колдовать…
Травознайка погладила шелковистый ковёр и призналась:
– Я тоже не знала. Ты нас спас.
–
Он хотел встать, но девка поймала его за край рубахи.
– Дай посмотрю руку. Порезался же…
Нехотя княжич закатал рукав.
– Проку-то? Царапиной больше, царапиной меньше… – пробурчал он.
Порезы и впрямь оказались смешными в сравнении с теми, что Влас получал за последние дни. Но лекарку, хоть она сама себе навряд призналась бы, заботило другое. Она поднесла ладонь так близко к коже княжича, что ощущала идущий от его тела лихорадочный жар. Кончики пальцев щекотали тёмные волоски, вставшие дыбом. Крапива облизала губы и покосилась на Власа. Он не отводил взгляда.
Осмелев, она погладила его руку и тут же отодвинулась: не обожгла ли?
Влас молчал, лишь, кажется, вздохнул тяжело.
Второе касание было увереннее, как беличьим хвостом. И снова проклятье не встрепенулось. Ладонь накрыла предплечье, а Влас хрипло проговорил:
– Сильна, ведьма.
Сердце затрепыхалось птичкой! Впервые за долгие годы Крапива касалась кого-то и не приносила боли. Касалась, сама того пожелав! Она положила вторую руку на предплечье княжича, скользнула пальцами вдоль свежих порезов и неверяще рассмеялась.
Она гладила его руки, сама была как во хмелю. Хотелось растянуть мгновение ещё хоть малость…
Влас не решался шелохнуться. И, попавшись на уловку, Крапива изучала его лицо, шею, ключицы. Пальцы очертили губы, в голове стало пусто. Вспомни девка, кто пред нею, тут же протрезвела бы, но лихорадочное счастье отшибло память.
Всё так же недвижимый, Влас прошептал:
– Не боишься?
Слова пробились к ней словно сквозь толщу воды.
– Чего?
– Что проклятье больше не защитит… от меня.
Тогда только Крапива вернулась из сладкого забытья. Пред нею сидел княжич Влас. Тот же, что начал бойню в Тяпенках, что ей, Крапиве, подол задирал, что бранился и раз за разом доказывал, что нет в нём ничего человеческого. Он сидел пред нею как натянутая тетива. Одно движение – и подомнёт под себя, разорвёт на части. А Шатая рядом нет…
Страх всколыхнулся, но Крапива отняла руки прежде, чем проклятье вырвалось наружу. Она твёрдо сказала:
– А ты проверь.
Влас искривил ту половину рта, что уродовал ожог. Горькая вышла улыбка.
Не стелись вокруг равнина, Шатай подкрался бы незаметно, но в степи его разглядели издали. Коней при Шатае не было. Как и радости при виде рядом сидящих Крапивы и княжича.
– Не нашёл? – угрюмо спросила лекарка.
Шатай не ответил – без того видно. На поросль ковыля он опустился с благоговением, поклонившись траве прежде, чем её смять. А устроившись ещё долго перебирал ростки, будто ждал, что те исчезнут.
– Ты разбудила стэпь… – сказал он наконец.
Крапива обняла колени. Самой бы знать, что она сделала… Шатай продолжил:
– Мёртвые зэмли нэ всэгда были мертвы. Так говорили старшие. Когда-то стэпь пэла так, что её слышал каждый. А после обэднэла, и стала говорить лишь с достойными. Видно, ты достойнэе многих, аэрдын.
