– Аэрдын, нужно уходить!
– Вот ты и уходи!
Она размахнулась и влепила ему пощёчину, а проклятье сделало удар больнее. Шатай охнул и выпустил её, а Крапива по-мужицки свистнула в два пальца, пугая мошкару.
– Эй! Я здесь! Здесь!
– Аэрдын, нэ надо!
Но где там расслышать предостережение, когда и собственного рассудка не слышишь?
– Ну! Хотите жрать? Меня жрите!
Жутким был её танец! Она ударяла пятками о землю, скакала на месте и из стороны в сторону, кружилась. И рой, привлечённый запахом пота и безумия, ненадолго выпустил Власа.
Княжич, покрытый многими укусами, не сразу уразумел, как ему повезло. А уразумев, не поблагодарил девку, а заорал:
– Куда полезла, дура?! Спасайся!
Он неотрывно следил за ступнями девки в мягких шляховских сапожках. Из тонкой кожи, туго зашнурованные, захватывающие низ широких штанин, они плотно облегали ногу почти до середины икры. Рой вторил её движениям, занавесь, укрывающая травознайку, становилась всё плотнее. Казалось, она пляшет босиком на раскалённых углях, и пламя вот-вот взовьётся и спалит танцовщицу.
Видно, дурость заразна, и Шатай тоже не утёк. Он рассекал рой мечом, но проплешины мигом затягивались.
– Не меня! Власа спаси! Деревню…
Но шлях и слушать не желал.
Жвала резали плоть, отщипывали кусочки снова и снова. Обнажённые плечи травознайки покрылись багровыми каплями.
– Чего они боятся?!
Вопрос Власа потонул в рёве стаи. Он крикнул снова:
– Шлях! Ну? Чего они боятся?
– Ничэго!
– У всякого зверя есть страх! Думай! Огня? Воды?
У них-то не было ни первого, ни второго, и мужчины понимали это без слов.
Шатай рыкнул:
– Душницы! Рытники боятся душницы, но она давно нэ растёт в стэпи!
– Кинь мне меч!
– Ни за что! Ты, раб…
– Жить хочешь? Кинь мне меч!
Отдать оружие чужаку! Врагу! Срединнику! Нет худшего позора!
Но разве он не принял уже бесчестие, чтобы спасти аэрдын?
Шатай кинул клинок, и Влас ловко поймал рукоять. Но вместо того, чтобы размахивать им, подобно шляху, Влас глубоко резанул предплечье. Кровь потекла ручьём, и плотный саван роя разорвался на части, давая Шатаю с Крапивой передышку.
– Травознайка! Сделай так, чтобы вырос этот цветок!
Придумал тоже! Преврати бесплодную почву в напитанную дождём, вымани из почвы свернувшиеся тугими жгутиками семена… Кому такое под силу?
– Что вылупилась? Я видел, как тебя слушают травы. Ну! Или сдохнем все трое!
Взрастить цветущую траву из ничего?! Разве что богам такое под силу… Но руда сочилась из прорезанной руки, Шатай закрывал аэрдын своим телом от роя, а в Круге не иначе как колдовство заставило Стрепета оступиться…
Крапива зажмурилась, вызывая в памяти образ ночного озера и кокон света над ним.
Уши заложило, и уже было не разобрать, рытники стрекочут острыми крылышками или жужжит сама степь.
Мёртвые земли не всегда были мертвы. Если прислушаться…
Если очень-очень попросить…
Крапива села и уперлась ладонями в землю.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шептала она. – Рожаница, матушка…
Голова разрывалась, не в силах вместить нечто, рвущееся наружу. Из носа у травознайки потекла кровь, но никто того не увидал. Капли упали на мёртвую землю и тут же впитались.
– Я не смогу… Не умею…
– Матка Свея клялась, что ты слышишь травы! Так слушай!
– Но я ничего не…
Крапива осеклась. Словно раскалённая железная спица прошла от уха к уху. Пропало жужжание роя, указания Власа и ругань Шатая. Остался лишь плачь-стон. То плакала сама степь. Омертвевшая по чужой вине, обнищавшая, разодранная на куски собственными детьми. Степь прятала последнее, что имела; она усыпляла семена и пела им колыбельную.
– Помоги мне, – попросила травознайка. – Мне очень-очень нужна душница.
Понимай травознайка, что делается вокруг, непременно испугалась бы и не сдюжила. Но словно кто-то другой управлял её телом и путал мысли. Ладони утопли в земле, и Шатаю почудилось, что вот-вот девка провалится целиком. Но Крапива сжала кулаки, ухватила что-то под землёй и потянула. Дорожка крови стекала по её губам, набухала сочной ягодой на подбородке, а ладони сжимали сочный зелёный побег.
– Это душница… – благоговейно прошептал Шатай.
Душница не цвела в степи давненько. Ребёнком Шатай встретил её лишь однажды, но и тогда от чудодейственного цветка оставался лишь жёсткий стебель.
Капля крови упала с подбородка, чтобы слиться с благодарной землёй. А душница выпустила пушистые ароматные листья.
Как они спасались, Крапива уже не застала. Помнила только, что чьи-то руки подхватили её, а тревожный говор роя стал тише. После пришла… нет, не темнота. Пришёл свет, от которого было больно глазам, и всё потонуло в нём.
Лежалось словно на перине. Дома Крапива обыкновенно спала на сундуке, в котором, кабы не её проклятье, хранилось бы приданное. Удобно, хоть и малость жёстко. Нынче же тело травознайки утопало в ароматной мягкости. Кто-то сидел рядом и, не чураясь колдовства, гладил её по волосам. Крапива улыбнулась сквозь сон, всего меньше желая расставаться с чудесным наваждением.
Странная усталость навалилась на неё, и мучала жажда. Отчего бы?
