Любо-дорого было поглядеть, как мужей, явившихся на битву, заманивают в игры весёлые девки! Побросав у стола мечи да пики, поснимав кольчуги, вбегали они в хороводы, завязывали глаза да ловили кого придётся. А поймав, всласть щупали. Одной девицы не было на пиру. Той, кого сильнее прочих хотел бы словить Влас. А словив, закинул бы на плечо и поминай как звали.
Но Крапива так и не явилась.
***
Приглушённые звуки веселия долетали и до клети, стоящей во дворе самого дальнего дома. Однако нерадостно коротал вечер тот, кто укрылся в ней.
Срединники обыкновенно спали на скамьях, сундуках или, кто побогаче, кроватях. Шатай же устроился в углу на ложе из шкур и отвернулся к стене. Когда скрипнула дверь, он и не шелохнулся, хотя, выросший в Мёртвых землях, точно распознал шаги аэрдын.
– Шатай?
Шлях не откликнулся, лишь подтянул колени к груди. Малость помявшись на пороге, Крапива всё же решилась приблизиться. Она опустилась на пол с Шатаем рядом и погладила по сгорбленной спине. Одеяло соскользнуло, открыв взору худощавый торс с выпирающими рёбрами. Предав племя Иссохшего Дуба, Шатай день ото дня худел и мрачнел, а нынче, помахавшись с тяпенскими парнями, и вовсе походил на умирающего. Кожа натянулась на хребте, казалось, что позвонки вот-вот прорежут её. Или, быть может, вовсе не драка стала тому причиной?
– Прости меня…
Шатай дёрнул плечом, сбрасывая руку.
– Я не хотела… Обидеть. Не тебя!
Снова нет ответа. Крапива отсчитывала удары сердца, но ни через дюжину, ни через две, ни через пять шлях не открыл рта. Лишь когда она, вздохнув, поднялась, Шатай проговорил:
– Помнишь, ты сказала когда-то, что боги забыли вложить в шляхов сэрдце?
– А ты ответил, что не забыли. Нарочно не стали.
Было слышно, что губы его растянулись в улыбке, но невесёлой она была.
– Я ошибался. Если бы боги нэ вложили в мэня сэрдце, оно нэ смогло бы разбиться.
Крапива заскулила провинившейся псицей. Словно пустила хозяину кровь, разыгравшись, и теперь мечтала вернуть всё как прежде. Но руда капает на пол, и раны уже не заживить.
Будто толкнул её кто под колено, и аэрдын легла с Шатаем рядом, обняв его всем телом. Положила руку на пояс, погладила пальцами впалый крепкий живот… Шатай стал недвижим, как обожжённая глина. Кажется, даже дышать перестал. И скоро стало ясно, отчего так. Пальцы скользнули ниже положенного, и Крапива взмокла от стыда: шлях лежал нагой.
Что делать? Убрать руку да убежать, тем самым уверив Шатая в его правоте?
Крапива осталась лежать, тихо радуясь, что кожа шляха, к которой она прижималась лихорадочно горящей щекой, хоть маленько остужала жар.
Шатай не гнал её, в тайне наслаждаясь лёгким касанием и больше всего на свете боясь, что аэрдын отстранится. Но она, не иначе как чудом угадав его желание, погладила кончиками пальцев живот, снова остановившись там, где больше всего он жаждал прикосновений.
Шатай зажмурился, впитывая и запоминая тепло любимого тела, и выдавил:
– Я был глуп, когда повэрил, что ты и выбрала мэня в мужья. Я слаб и бэдэн. А он… Уходи, аэрдын. Уходи и будь счастлива со своим пэрвым мужэм.
Повинуйся она, шлях размозжил бы себе об стену темя. Он гнал её потому лишь, что быть рядом, любить и не получать любви в ответ так же мучительно, как валяться, подыхая, возле родника, и не пить из него. И теперь, когда он знает вкус этой воды, отказаться от неё ещё тяжелее.
Но вместо того, чтобы послушаться, Крапива сильно-сильно прижалась лицом к его спине и сказала:
– Ты мой первый муж, Шатай. Первый и любимый.
Никак почудилось? Быть не может, чтобы аэрдын произнесла то, что он услышал. Это всё насмешка усталого разума!
Когда Шатай повернулся к ней лицом, Крапива без раздумий накрыла его губы своими.
Тело к телу, с одним дыханием на двоих… Одежда аэрдын мигом стала мучительной преградой, и они оба судорожно принялись не то снимать, не то рвать её.
– Скажи… ещё раз! – попросил Шатай.
И она подчинилась:
– Муж. Любимый. Первый.
Он до боли впился пальцами в горячее тесто её тела. Аэрдын уткнулась лбом в его грудь и глухо застонала.
Услышав впервые песнь степи, Шатай решил, что звука прекраснее не существует. Как же он ошибался!
Она застонала вновь и оседлала его, как норовистого коня. Шатай глядел снизу-вверх на рассыпавшиеся по покатым плечам пшеничные пряди, на обнажённую грудь, на мягкий округлый живот… О, как сладко быть конём меж её бёдрами!
– Аэрдын! Моя аэрдын! Любимая!
С нею рядом краски делались ярче, тело наливалось невиданной силой, в голове становилось пусто и легко.
Крапива вдруг выгнулась, как натянутый лук, и закричала, а после, взопревшая и измождённая, упала ему на грудь.
– Муж… – прошептала аэрдын.
И мир Шатая разлетелся на тысячи цветных осколков, переливающихся на солнце.
***
