Робко размахнулся лопатой со всей силы, и мало что могло остановить его удар. Шатай и не пытался. Вместо того ловко провернулся вместе с Перваком, подставляя удару вражескую спину вместо собственной.
Влас присел и сразу подпрыгнул, и звонко облобызались меж собой ухват с цепом, предназначенные для него.
Кузнец, хоть и превосходил силой любого из схватившихся, сдался первым. Угостившись княжескими харчами, оробел и захромал прочь. Первак было его пристыдил, да и сам огрёб от Власа, когда отвлёкся, а Шатай добавил, не желая оставаться в стороне. Эти двое отступили первыми, хоть сами друзей и подговорили. Остальные же вдруг разом признали княжича.
– Ты уж не серчай, господине… – пробормотали они. – Что ж ты за шляха-то…
– Этот шлях, – нехотя рыкнул Влас, – смелее вас всех вместе взятых! И на безоружного с дружками нападать не стал бы!
Как ни храбрился Шатай, а опереться о подставленное плечо пришлось. Правда, едва сообразив, что то плечо принадлежит княжичу, он отстранился. Проводил взглядом удаляющихся парней и почти твёрдо произнёс:
– Ещё как стал бы! Будь безоружным ты.
– Да пошёл ты.
– Сам… пошёл…
С этими словами Шатай закатил глаза и осел на землю. Княжич поглядел на него, подумал и, поборов желание хорошенько пнуть, поволок недруга отлёживаться в клеть.
***
Плохим Посадником Тур никогда не слыл. На расправу был скор, но без надобности не казнил, да и на милости не скупился. На колдовок да травознаек, как прежний Посадник, обиды не держал и вне закона их не ставил. Того больше, ходили слухи, что три его дочери и сами с ведьмами водятся, и Тур того не отрицал. Словом, мужик он был неплохой, а правитель так и вовсе хороший. Одна беда: за сына, погляди на него кто косо или ляпни недоброе, карал без промедления. Да и шутка ли? Единственный наследник, с таким трудом супругой выношенный, поздний ребёнок… Не оставь Тур сына, после него, как водится, нового Посадника избрали бы люди. А Туру страсть как хотелось удержать власть в роду! Но то знали лишь приближённые, вроде Дубравы Несмеяныча. А и кому знать истину, как не родному брату? Рабочий люд решил проще: любит Тур сына, сил нет как!
Красавец, умник, любимец женщин и друзей, баловень богов этот Влас, да и только. Однако Мёртвые земли изменили и его. Оттого тошно было княжичу возвращаться в родной терем. Оттого хотелось выть, как степному волку. Но ни слова против он не сказал, когда Свея наряжала его в лучшие одёжи, что нашлись в деревне, когда привела самого статного жеребца, когда усадила в седло.
Сам только наследник был мрачнее тучи. Отчего же так? Да оттого, что, когда Шатай застал их с Крапивой вместе, лекарка влепила ему пощёчину и крикнула:
– Ненавижу! Убирайся прочь! Ненавижу тебя! Уезжай и оставь меня в покое!
Её крик до сих пор звенел в ушах, а щека, та самая, на которой остался уродливый ожог, горела от удара.
Когда после случившегося Влас увидал, что тяпенские парни обступили шляха, всего больше ему хотелось с ними вместе избить чужака до смерти. Тогда Крапива освободится от данного слова, тогда, быть может, и на Власа иначе взглянет. Но после шляха заломали и начали мять, и княжич отчего-то встал не против соперника, а с ним вместе. Отбил, ясное дело. И, преодолевая соблазн скинуть поганца в отхожую яму, оттащил в клеть. А теперь выезжал из тяпенских ворот и проклинал себя на чём свет стоит.
Дядька… хотя дядькой ли теперь его величать? Дубрава Несмеяныч настоял, чтобы и его вывезли на телеге с княжичем вместе. Мол, он лучше растолкует брату, что да как. И не ошибся ведь!
Сколько страху натерпелись тяпенцы при виде оружного отряда во главе с Посадником Туром, одному Щуру известно. Свея и вовсе переживала так, что в кровь сгрызла себе пальцы, чего за ней не водилось с юности. Но стоило Туру узнать в верховом Власа…
Посадник, в отличие от брата, был невысок и дороден, к тому ж в возрасте. Однако с седла спрыгнул как молодой кметь. Подбежал, на ходу не то смахивая слёзы, не то протирая глаза.
– Иди отцу поклонись! – посоветовал дядька Несмеяныч.
Влас подчинился. Будто во сне он спешился и шагнул к Туру. Уж чего княжич никак не ожидал, так это того, что Посадник крепко обнимет его.
«Пред дружиной рисуется», – заключил княжич.
Что было дальше Влас, даже пожелай, не вспомнил бы. Вроде Дубрава что-то втолковывал брату, а Тур кивал и недобро посматривал на воинов, словно те провинились в чём. Вроде Свея приглашала на пир в деревню. Вроде и сам пир был, однако княжичу кусок в горло не лез. Он высматривал среди веселящихся тяпчан пшеничную косу. Тщетно. Навряд Крапива пожелает проводить княжича. Она на прощание уже сказала ему всё, что хотела. До сих пор щека зудит…
Праздник в самом деле вышел на славу. Из каждого двора принесли угощение, закрома вывернули, дабы задобрить Посадника. В Старшем доме накрыли длинный стол, каковой вносили для Власа, когда он наведался в Тяпенки впервые. Знал бы княжич, чем обернётся та поездка, нипочем бы столицу не покинул…
