– Да. Потому что ты освободился от племени, где никому не был нужен. Потому что можешь научиться всему, чему пожелаешь. И аэрдын… Крапива. Она останется с тобой. А я, как бы ни противился, уеду. Она знала это сразу, а я всё не желал признавать. Княжич не волен выбирать судьбу. А ты… ты, как в той песне, свободный ветер.
– Значэт, всё жэ слушал? – усмехнулся Шатай.
Влас буркнул:
– Ну надо ж было понять, отчего девки так млеют.
Шлях пихнул княжича в плечо. Не то ударил, не то похлопал, ободряя.
– В Стэпи жэнщины бэрут сэбэ многих мужэй.
– И что же, неужто никого из них не разрывает от злости?
– Можэт и так. Но оттого ночи лишь горячэе.
– Не надо мне тут про ночи! И думать не хочу…
Шатай прикусил ноготь.
– Тэбэ и нэ надо. Надо, чтоб аэрдын о них думала.
Всё ж в каждом зрелом муже живёт смешливый мальчишка. Оба мужа травознайки, переглянувшись, вмиг покраснели и зашлись хохотом так, что схватились за животы и завалились в траву. Лишь после уразумели, что капкан распахнулся, а полоз выпустил их, не ужалив ни одного. Змей лишь высунул из гнезда голову в алых серёжках – верный знак того, что щёки полнятся ядом. Пощекотал воздух раздвоенным языком да и скрылся.
Влас приподнялся и пробормотал:
– Видно, сами боги написали мне такую судьбу. Что отец с дядькой, что я… На роду мне написано любить ту, что зовётся женой другого.
– Ты сказал это, – не преминул уколоть Шатай. – Нэ я.
– Да, согласился Влас. – Только и думать не моги, что мы на том разойдёмся.
Шатай одобрительно кивнул.
– Да пошэл ты.
– Сам пошёл, – улыбнулся княжич.
***
Верный конь Кривого, которого калека выхаживал ещё жеребёнком, всё чаще спотыкался и дважды падал от усталости. Из последних сил плелись они оба сквозь непроглядную тьму степи и, кабы не благословение Рожаницы – дождь, нипочём не добрались бы. Хотелось есть, ведь преступника последние дни кормили из рук вон плохо. Часто Кривой и сам отказывался от пищи, тщась сохранить крохи достоинства. Конь мог хотя бы щипать траву, что пустилась в рост из напитавшейся влагой земли. Старик не баловал себя и этим.
Ночами они мучались от холода и не позволяли себе привалов, чтобы не околеть. Только жар, исходящий от мускулистого тела животного, поддерживал жизнь в старом калеке. Этот жар да мысль о том, что Шатая и тех, с кем он покинул племя, разрежут на куски, как только найдут.
Ясно, что укрыться беглецы могли лишь в Тяпенках – деревеньке на самой границе Срединных и Мёртвых земель. Туда-то старик и спешил, обгоняя большое неповоротливое войско Змея.
Изнурённый, голодный, мучимый сырой духотой днём и холодом по ночам, Кривой едва мог усидеть верхом. Когда же конь отказался идти дальше, старик снял и припрятал в укромном месте сбрую, а дальше отправился пешком.
Едва стало возможно разглядеть одинокого путника с окраины деревни, калека упал. Он пытался ползти и даже унизительно звал на помощь. Но крик звучал шёпотом, а в деревне вовсю пели песни. Никто не слышал Кривого. Никто, кроме, разве что, двух дурней, решивших отчего-то покинуть праздник, да ещё и двинувшихся аккурат в ту сторону, куда указывала дорога в Мёртвые земли.
Шатай встал как вкопанный.
– Слышишь?
– Нет, – покачал головой княжич.
Больше привычный к разноголосому степному говору, чем к шуму деревни, Шатай и сам не был уверен, что ему не почудилось. Но Влас решил за двоих:
– Пойдём поглядим.
– Нэт… послышалось…
Влас ехидно добавил:
– Или ты так спешишь к своей аэрдын?
Отчего-то шлях смутился.
– А если и так?
– Ничего, не убежит. Пойдём.
Да будут благословенны боги, что ткут полотно судеб смертных! Бесформенная груда на дороге издали и на человека-то не походила, но шлях узнал шляха сразу же.
– Кривой! Свэжэго вэтра… Кривой!
Они вдвоём бросились к старику. Подхватили: один под правую руку, другой под левую. Калека поглядел на них шалым взглядом, уже не в силах разобрать, кто перед ним. Прежде, чем усталость взяла верх и погрузила старика в глубокий сон, он сказал:
– Змэй идёт к границе. Стрэпэт с ним.
Как знать, не впервые ли Влас осознал, что быть княжичем – это не только на пирах веселиться да девок на колени сажать. Но бежал он себя не помня. Скоком брал заборы, топтал пышные грядки, оставлял позади злых сонных псов. Прошла ненависть к шляху и ревность, с каковой он представлял их с Крапивою вместе. К чему всё это? Ведь, коли явится Змей, никого в Тяпенках попросту не останется. Как и самой деревни. Не будет строгого взгляда синих очей, а пшеничную косу намотает на локоть кто-то похуже Шатая. И песен степных, тягучих и горячих, как кисель, не будет тоже.
Влас ввалился в Старший дом подобно урагану, что сорвался с цепи в небесном чертоге. Насквозь мокрый, не то от дождя, не то от пота, испачканный в грязи. Поскользнулся, растянулся у порога. Девки, ясно, прыснули в кулачки, но княжич и не заметил. А ведь раньше взъярился бы как дикий зверь…
– Батька! Где Посадник?!
Он слепо озирался, с трудом узнавая людей. Тур быстро смекнул, что дело серьёзное. Нахмурился и молвил:
– Отойдём-ка.
