Слыхал Шатай, что срединные женщины не привыкли доверять мужам. Оно и понятно, ведь безбожные дикари, случалось, принуждали жен возлечь с ними, а иной раз и вовсе силой брали. Шатаю о таком и думать противно было, но жил он на свете не первый год, так что не подивился бы, начни девка визжать. Но девка не проронила ни звука. Зато размахнулась и швырнула в лицо лазутчику мокрую тряпицу. Та звонко шлепнула, будто ладонью по щеке залепили, Шатай не удержался и вывалился спиною назад, да еще и предплечье о гвоздь разодрал. Вот тебе и кот лесной!
Девка напугалась мало не до смерти. Метнулась к окошку, перегнулась поглядеть, не убила ли. Хитрый шлях смекнул, к чему идет, и, хоть самого так и тянуло расхохотаться, скорчился, баюкая исцарапанную руку: дух испускаю!
– Господине!
Голосок у девицы был нежный, будто на ухо ласковое слово шепнули, и Шатай горестно застонал:
– Бо-о-ольно!
Доверчивая девица и не помыслила, что над нею шутят. Накинула на мокрое тело просторную рубаху, выскочила во двор, потянулась к Шатаю… Тот зажмурился от удовольствия, ожидая, пока коснутся его ласковые пальцы. Но девица отдернула руки:
– Пойдем, господине! Не серчай, позволь помочь.
Шатай серчать и не думал, игра оказалась ему по нраву.
– Встать помоги, ноги что-то отнялись… Никак хрэбэт поврэдил.
Девица, напротив, отшагнула назад:
– Не могу, господине. Нельзя мне тебя касаться. Кликну помощь.
– Нэ надо помощь. Вродэ полэгчало, – тут же излечился Шатай. – А рука кровит…
Не хочет девица его касаться, так и не надо. Мало ли какой обет богам дала? А может, обещалась кому. Шатай упорствовать не стал, но и уходить не спешил. Рубаха льнула к мокрому телу, очерчивая каждый изгиб, и какое-то животное нутро подсказывало шляху, как хорошо было бы превратиться в эту самую рубаху. Да оно и просто поглядеть уже счастье. Потому он, хитро щурясь, вошел в избу и стал следить, как девица мечется по комнате.
– Мэня Шатаем звать, – сказал он, усевшись на скамью и вытянув ноги.
– А меня Крапивой, – ответила девка. – Не гневайся, что обидела. Напугалась…
Напугалась, ишь! Это мужам надобно шляхов бояться, а женщину, Рожаницыну дщерь, их племя ни за что не обидит. Шатай скорее бы руку себе откусил… Но сказал иное:
– Обидэла? – Он растерянно глянул на царапину, вспомнил, что вроде как умирает, и изобразил на лице муку. – Еще как обидэла, да! Рукэ худо!
Правду сказать, руку Шатай уже успел заложить за голову, любуясь на Крапиву, но та вроде и не заметила. Она намешала что-то в глиняной миске, опустила в нее чистое полотенце и замерла, не решаясь подойти к чужаку:
– Ты сам лучше…
Глиняная чашка встала на стол.
– Нэ умэю. Нэ приучэн.
Щеки Крапивы пошли алыми пятнами.
– Нельзя мне… Хворобная я.
Шатай нахмурился. Девица и впрямь была бледноватая, отличаясь от остальных жителей Тяпенок. Но на хворобу та бледность не тянула. Напротив, солнце словно отказывалось жарить молочную кожу своими лучами. Волосы девицы тоже были светлы, не как у степных женщин. Да оно и Шатай на соплеменников мало походил, что ж его, сразу хворобным нарекать?
И тут только понял шлях, что резануло глаз, что не сразу он заметил, ошалело рассматривая нагую красавицу. На руке ее темнели синие пятна, оставленные чьей-то жадной пятерней. Сейчас липнущая к телу рубашка скрывала их, но девица все одно втягивала голову в плечи, будто ожидая нового удара. Потому и к нему приближаться не спешила.
Шатай задохнулся от ярости:
– Тэбя обидэл кто? Больно сдэлал?
Крапива замотала головой, но ладонь метнулась к плечу – прикрыть.
– Скажи кто. Я эму брюхо вспорю.
Крапива напугалась едва ли не больше, чем когда заметила следящего за нею шляха. Шатай смутился: не сказал ведь ничего такого… Брюхо вспороть преступнику – это ж правое дело!
Но девица взмолилась:
– Не надо, Светом и Тенью заклинаю! Никто меня не обижал, это я неуклюжая… с крыльца упала! Не гневайся, господине!
– Какой я тэбэ господинэ, – буркнул Шатай. – По имени зови, Шатаэм.
– Как повелишь. Только не гневайся!
– Да нэ гнэваюсь я! – разозлился шлях. – С рукой-то поможэшь?
Крапива покорно приблизилась:
– Только не трогай меня, гос… Шатай. Заражу ненароком.
– Нэ трону, нэ бойся, – пообещал он, а сам подумал: «А вот того, кто тебя тронул, все-таки отыщу».
Промокшее полотенце разрыдалось влагой над плошкой и мягко легло на рану. Застань его соплеменники, Шатай со стыда бы сгорел: эдакую мелочь да промывать и залечивать! Но ежели Рожаницына дщерь приказала…
Девица следила, как бы не коснуться случайно смуглой кожи шляха, а тот даже дышать не смел, чтобы не помешать. Он тихо спросил:
– Что за хвороба у тэбя?
Золотые пряди шевельнулись от его дыхания. Крапива вздрогнула, но ответила:
– Не ведаю, как назвать. Появилась, когда в лета вошла… Коли трону кого, то… – Девица замялась, но Шатай слушал терпеливо и спокойно, и она осмелела: – Жгусь. Как крапива.
– А если тэбя кто тронэт?
Девица закусила губу, и Шатай подумал, как хорошо было бы этой губы коснуться. И не важно, что там сделается от Крапивиной недоли.
– Больно будет… И ожоги.
