Крыша Старшего дома не курилась дымком, дверь была плотно затворена, и казалось, будто бы внутри и вовсе никого нет. Крапива решила, что разминулась со Свеей, но все ж заглянула внутрь – убедиться. И хорошо, что заглянула, потому что Матке подмога была ох как нужна!
Баба ходила по избе от стены к стене, и лицо ее было красным. Она размахивала руками, доказывая что-то, а говорить старалась тише. Княжич же стоял перед нею, упрямо скрестив руки на груди. Половина лица его, шея и ладони сплошь были в ожогах, но лечение даром не прошло – уже не саднили. Дядька Несмеяныч тыкал кочергой потухшие угли в очаге и думал о своем.
Когда Крапива открыла дверь, все трое обернулись к ней, а Матка и вовсе чуть дух не испустила.
– Крапива, ты? Я уж решила…
Что там решила Свея, девица узнать не успела, потому что княжич вдруг поменялся в лице и сказал:
– Хорошо, будь по-твоему.
Дубрава Несмеяныч аж рот разинул: неужто своевольный воспитанник внял словам мудрой женщины?
Влас же докончил:
– Но в уплату вот ее возьму. – И он кивнул на Крапиву.
У девицы язык отнялся, а Свея уперла руки в боки:
– Ты, княжич, никак умом повредился?
Дубрава выпрямился, навроде как угрожающе, а у самого ухмылка в усах так и гуляет!
– Не бывало у нас такого, чтобы людьми плату брали!
Княжичу же слова Матки что сухой горох.
– Не в рабыни беру у тебя девку, а в жены.
Свея глянула на Крапиву: на той лица не было, какие уж тут сваты?
– Это ты, княжич, у ее отца с матерью спрашивай. Я девку неволить не стану.
Крапиве аккурат под материну юбку спрятаться и захотелось, лишь бы не стоять перед княжичем. Статный и могучий, с гордо выпрямленной спиной, точно вырезанный из темного дерева. Любая девка рассудка бы от счастья лишилась, прильнув к его груди! Вот только красота боле не обманывала взор: ожоги сделали лик княжича столь же уродливым, сколь и душа.
Влас поманил травознайку:
– Что обмерла? Иди сюда, не трону покамест. Вот мое слово, Матка Свея. Отдашь мне девку здесь и сейчас, назовешь молодшей женою, остановлю своих молодцев. А нет – быть битве.
Тогда-то Крапива поняла, отчего Свея раскраснелась, отчего гостей не встречает, а все княжичем занята. Упрашивала сдержать горячий нрав да не устраивать драки со шляхами. Одно дело – присоединить Тяпенки к Срединным землям, назвать своими да Посадникову метку в землю воткнуть. Тогда, коли кто посмеет грабеж чинить, перед Посадником и отвечать будет. Уж тогда племя степняков поостережется захаживать в деревню как к себе. Совсем другое – сражаться на ничейной земле. А Тяпенки как раз такие и есть – ничейные. И счастье, если изб не пожгут да баб не разложат в пылу битвы! Или того хуже: проиграет княжич, явившийся лишь с малой дружиной и не оправившийся от ран. И тогда уже тяпенским отвечать и перед отцом его, Посадником Туром, и перед вождем шляхов. А тех, кто гостя позволил обидеть, не щадят ни свои, ни чужие. Выходит, дорого дают за Крапивину жизнь…
Девица медленно подошла к Власу. Голос ее охрип, чужим зазвучал:
– Помилуй, княжич. По доброй воле твоею стану, но не чини расправы. Возьми Тяпенки под княжеское крыло миром…
Глаза у Власа были что омуты. И тлело в них что-то, о чем Крапива и помыслить не решалась.
– Матка Свея предлагала мне свою дочь в молодшие, но я не взял. А тебя возьму. И род твой получит ту плату, каковую ты сама выберешь. Назовешься моей, девица Крапива?
Он протянул к ней руку, но не коснулся, лишь обдало жаром щеку. Крапива открыла рот ответить, но горло будто удавкой затянули.
И в этот самый миг дверь распахнулась. На пороге стоял шлях по имени Шатай, и от взора его не укрылся ни сам срединный княжич, ни рука его, покрытая ожогами, словно от крапивы.
Свея кинулась к молодому шляху и сбила с ног. За нею следом, на ходу вынимая меч, метнулся Несмеяныч. Но прежде чем Матка ударила Шатая по лицу, тот успел свистнуть. То был особый свист, ни на что не похожий. И тяпенская Матка много бы дала, чтобы боле он никогда не разнесся по этим краям. То был боевой клич.
Кровь брызнула на порог Старшего дома, ледышкой посреди жаркого лета сверкнула сталь. Усатому Дубраве что чья-то жизнь? Походя полоснет клинком – и дальше в бой. Лишь для Крапивы тот, кого придавливала коленом к земле Свея, не был безымянным шляхом. Не думала глупая девка, что делать, поддалась чему-то животному внутри. Она повисла у княжича на шее. Кто сторонний рассудил бы так: напугалась, о защите взмолилась. Но травознайка не о себе пеклась. Кожей к коже, ладонями к горлу – и вспыхнуло древнее колдовство, опаляя и без того покрытое шрамами тело Власа. Тот быстро отпихнул Крапиву – научен уже. Однако же помогло: замер, оторопев, дядька Несмеяныч, ослабила хватку Свея, а шлях харкнул ей в лицо кровью, натекшей из разбитого носа.
Шатай двигался подобно зверю, по-кошачьи был гибок его хребет. Он изогнулся, вдарил локтем, ужом скользнул за дверь – и поминай как звали. Свея бешеной псицей глянула на Крапиву. Никогда прежде Матка так на нее не зыркала! А уж Дубрава и вовсе готов был прирезать.
