Тот плавно поднялся, и не поймешь, как ноги успел расплести. Скомандовал:
– Вэди!
Сильно бы шляху пришлось постараться, чтобы заплутать: костер у ворот виднелся от каждого двора, знай иди на свет. Но перечить травознайка не решилась. Не решилась бы она и разговор завести, да Шатай за двоих болтал.
– Ваши мужчины трусливы, как пищухи! Прячутся по домам, пока их жены подносят нам питиэ. Они нэ достойны красоты дщэрэй Рожаницы!
Крапива комкала в руках край пояса и не знала, что ответить. Ей посчастливилось не застать шляховых набегов, но как-то раз матушка глотнула лишней медовухи и рассказала, как оно бывает.
Она рассказала, что степняки приходят медленно. Их кони мерно и тяжело опускают копыта на землю, и звук этот словно набат. Им не помеха запертые ворота и высокий частокол – шляхи лазают по ним что звери, сжимая зубами кривые мечи. Они быстры и ловки, безжалостны и кровожадны. Они не трогают женщин, но убивают мужчин так, что никто не пожелал бы остаться в живых, увидев подобное. Дола обыкновенно прятала косы под плотным платком, и тогда Крапива узнала, отчего так. Оттого что волосы матери сплошь были седыми.
Веселый шлях, что носил имя Шатай, не причинил бы Крапиве зла. Не он валял ее в поле ржи, не он задирал понёву. Но те, которые пришли с ним, сулили горе Тяпенкам. И девичье пение, что далеко разносилось в сумерках, несло не радость. Оно лишь заглушало страх.
Когда до большого костра, разведенного нарочно для встречи опасных гостей, оставалось всего ничего, Шатай замер. Он глянул Крапиве в глаза, и она нутром ощутила: в темени или при свете дня, а разглядит каждое движение и взмах ресниц.
– Скажи, Крапива, что прячэт от нас Матка Свэя?
Девка и сама бы своему лепету не поверила, но поделать ничего не могла:
– Помилуй, господине, как можно…
– Нэ ври мнэ. Она задумала зло?
– Мы не посмели бы…
Будь на месте шляха срединник, он не утерпел бы и стиснул девкин подбородок, заставляя поднять взгляд. И не думал бы, больная она али здоровая. Шляхи были приучены без дозволения женщин не трогать. Шатай лишь приблизился к ней так близко, что Крапива ощутила его дыхание на щеках. Оно пахло горелой травой.
– Отвэчай.
– Никто не задумал против вас дурного. Свея… Мы все хотим мира.
– Мир – что упрямый конь. Поводья удэржит только сильная рука. Эсли ваша Матка задумала зло, эта рука пэрэрэжэт глотки всэм мужам в эе роду.
Родом шляхи звали не тех, кто одной крови, а тех, кто живет на одной земле. Стало быть, мужами в роду Свеи считались и нелюдимый Деян, отец Крапивы, и молодшие братья, пока даже не отрастившие усов. У девицы во рту пересохло, а глаза застелила белесая пелена. Она молвила:
– Когда боги создавали шляхов, забыли вложить им в грудь сердце.
– Нэ забыли. Нарочно нэ стали, – ответил Шатай.
Шляхи расселись вкруг костра и один за другим славили плодородную землю. Каждой девке, что обносила воинов питьем, ведомо было, к чему ведут такие речи: спросит завтра вождь, не прогневится ли Матка, если гости покинут ее владения, и станет ждать, что ответит. Ежели накажет вернуться и кликнет мужиков, чтоб принесли гостинец в дорогу, то уедут мирно. И гостинец известно какой – десятая часть припасов, что имеется в деревне. А если не докумекает, как себя повести, начнется бой. И тогда шляхи сами возьмут, сколько пожелают.
Рыжие отсветы пламени лизали суровые лица, отражались в темных глазах. Ласса сидела подле вождя ни жива ни мертва: где матушка? Когда Крапива подвела Шатая к своим, подруга заметила ее и только что навстречу не бросилась. Ну как тут развернуться да уйти?
Чашу с медом Крапиве никто подать не решился – ну как ненароком коснется? Пришлось самой наливать из кувшина и нести. Благо тяпенские привычно обходили хворобную, а шляхи даже в шутку не ухватили бы за запястье. Крапива низко поклонилась вождю, и рядом с ним мороз пробежал по коже.
– Отведай угощения, господине! Свежего ветра в твои окна!
– Свэжэго вэтра, – отозвался вождь, нехотя принимая чашу.
Отчего же нехотя? Да оттого, что сидел, сжимая Лассину руку, а пришлось отпустить. Та сразу почуяла, что старший в племени Иссохшего Дуба зол. А и как не злиться, когда Матка не пожелала сама потчевать, дочь подослала. Не знал вождь, что Свея другим гостем занята. Вот и пришлось Лассе подластиться: сначала угощение поднесла, потом села рядом на мохнатую шкуру, а когда вождь сдвинул брови к переносице, и вовсе вложила ладонь в его – широкую да сухую. Угрюмый воин мигом повеселел! Теперь же, когда сам разжал пальцы, Ласса поспешила вскочить.
Улучив мгновение, она шепнула подруге:
– Крапива, серденько мое, сбегай до матушки! Сил моих нет, боюсь я этих диких! Не уважу сама…
Крапива кивнула. Если Свея до сих пор не явилась, уж не случилось ли чего?
Девица будто бы вернулась к уставленному снедью столу, что хозяюшки вынесли во двор, а сама нырнула в темноту – и поминай как звали. Общинный дом стоял в самой середке Тяпенок, в стороне от ворот, где шел пир. Пока девка до него дошла, страху натерпелась! Все мстилось, следит кто-то, царапает спину недобрым взглядом.
