Шатай пожал плечами и… сел, завернув под себя ноги.
– Шатай?
Он и не взглянул на нее. Тогда Крапива приблизилась и опустилась на колени перед шляхом:
– Тяжко тебе?
Серые глаза источали холод – две льдины посреди жаркой степи. Пропала задорная добродушная улыбка, залегли глубокие морщины, разом состарившие юношеское лицо. Все это ответило заместо Шатая.
Крапива вдавила в колени стиснутые кулаки. Отчего так больно бывает, когда делаешь благое дело? Отчего, чтобы спасти одного, приходится мучить другого?
– Прости меня…
– Дочэри Рожаницы нэ к лицу просить прощэния.
– Да что ты заладил! Рожанице до меня дела нет! – бросила Крапива и тут же пожалела о сказанном: щедрую богиню оскорбить! Но куда тут остановить рвущуюся обиду! – Знала бы, что сдеется, то проклятое поле за версту обходила бы! А теперь… Теперь… Что мне оставалось, Шатай? Если не верну Власа живым, Посадник Тур от Тяпенок камня на камне не оставит! Всего меньше я хотела еще и тебе беды принести, да деваться некуда…
Влас глядел на них напряженно и в кои-то веки молчал. Хотя много что добавить мог, а лучше тоже повиниться.
– Я сдержу слово, Шатай. Просила взять… пойти ко мне в мужья, и не отрекаюсь! Из-за меня ты лишился семьи, так станешь частью моей.
Шатай выставил меж ними раскрытую ладонь. Позволить бы ей коснуться щеки… Но тело быстрее разума, и Крапива шарахнулась. Этой рукой Шатай перерезал горло двум соплеменникам; лишил жизни Холодка; бил Власа, вымещая злость.
Шлях замер и медленно убрал ладонь:
– Нэт, аэрдын. Нэ сдэржишь.
Прежде чем Крапива успела возразить, он встал и схватил тряпицу, что закрывала рану Власа на животе. Осмотрел и грубо надавил на вспоротый шрам, сильнее смачивая кровью. Влас брыкнулся, но шлях успел отойти.
– Ты что творишь?!
Пока лекарка осматривала больного, шлях поднял меч, обтер о штанину и занес над головой аэрдын. Он схватил ее за косу. Крапива взвизгнула и закрылась локтем. Влас рывком сел, спасая девку от удара, но клинок успел свистнуть, отсекая… всего-навсего прядь золотых волос. А Шатай, ни слова не говоря, уже снова сел на землю.
Крапива ощупала шею, к счастью не рассеченную надвое. Короткая прядь пощекотала висок, но кожу лезвие не задело.
– Ты что творишь, шлях? Ополоумел?! – взревел княжич.
Дальше Шатай сотворил такое, что язык не повернулся бы его хулить. Он срезал полоску плоти с той руки, где было сломано запястье. Выложил в ряд тряпицу, пшеничный локон и кусок мяса, после чего прямо мечом принялся копать.
– Умом тронулся, – прошептал Влас.
Крапива успокаивающе зачастила:
– Шатай, миленький, не надо! Положи меч…
Сухая черная земля не поддавалась. Он срывал ногти, расцарапывая ее, и тупил клинок.
– Хороший меч… был, – пробормотал Влас.
Шлях не останавливался. Когда ямина стала глубиной с три пальца, он опустил в нее плоть, положил рядом волосы Крапивы и выжал кровь из тряпицы. А после зарыл и низко наклонился, прижимаясь лбом к холмику. Губы шевелились, но песнь, что он пел, не предназначалась для людского слуха. Ее слышала лишь степь.
– Прими детей своих, исстрадавшаяся мать. Прими, не гони неразумных. Омоем ноги твои, разогнем старые пальцы, морщины разгладим… Прими, мать, дозволь умыть слезами, дозволь поднести мяса и напоить алой водой, дозволь озарить теплым светом. Прими в свои объятия.
Бестелесную песнь подхватил ветер и унес в раскаленное небо. Нескладной она была. Давно не пел ее никто в Пустых землях, уж и забыли, как звучит. Но отчего-то ни Крапива, ни Влас боле шляху не мешали, а уходя, поклонились земле, принявшей неурочную требу.
Спроси кто Шатая, откуда он знал, как приветствовать Пустые земли, не ответил бы. Да он и сам не ведал.
Возвращаться ни с чем к грозному вождю негоже, но Нардо делать было нечего. Даже вести, и те не повернулся бы язык назвать добрыми. А уж о том, чтобы проситься в ближники заместо Оро или Драга, Нардо и думать забыл. Одна радость – Стрепет, полуживой, когда они покидали лагерь, очнулся.
Нардо приблизился к навесу, под которым отдыхал вождь Иссохшего Дуба. Тот, не привыкший зря терять время, чистил оружие.
– Вождь…
Нардо показалось, что Стрепет особенно свирепо провел по стали тряпицей.
– Говорят, ты бэз спросу собрал моих людэй в погоню… – негромко проговорил Стрепет.
Вот когда Нардо в полной мере осознал свою ошибку. Случись прямой запрет преследовать беглецов, и висеть бы ему уже на валуне в ожидании смрадников. Но вождь был ранен, и приказа не отдал ни отпустить, ни преследовать.
– Это так, Стрэпэт…
– И вэрнулся ни с чэм.
– Нэт, вождь! Мы загнали их в Пустые зэмли! Стэпь сожрет их!
– Стэпь нэ дэлает грязную работу за людей.
Меч вождя сверкал на солнце, лезвие всегда сохраняло остроту, ведь Стрепет готов был пустить его в дело днем и ночью. Нардо бездумно закрыл горло рукой, а Стрепет, не глядя на него, продолжил:
– Ты молод. И нэ слишком умен. А стоило бы слушать старших.
– Я так и сдэлал, вождь! Я взял с собой Кривого, чтобы он указал путь и помог совэтом! Стэпь всэгда охотно говорила с ним! Благодаря калэке мы нашли бэглэцов и загнали!
– Хм… Кривого, значит… Что жэ, можэшь идти.
– Могу?!
