Кирюшка — мой племянник. Сын троюродной сестры. Поэтому я даже не считаю, в каком мы состоим родстве. Племянник и точка. После того, как Аня и её муж погибли, я ревела несколько дней. И просто не знала, что делать, потому что понимала: Кирюшка разом потерял обоих любящих родителей.
У него больше никого не было.
Кроме одной меня.
О том, стоит ли забирать ребенка, не было и вопроса. Ужасом было другое. Я жила в однокомнатной квартирке в жутком состоянии, за которую едва хватало копеечного заработка. Как ни пыталась найти работу с зарплатой повыше, ничего не выходила. Но при этом даже не задумалась, что Кирюшку можно не забирать.
Справлюсь. Смогу. Воспитаю.
Плевать на косые взгляды соседей и тех, кто считает, что нагуляла ребенка. Пусть смотрят за собой.
Поначалу все было нормально… ну кроме того, что приходилось разрываться между работой, которую брала на дом, и малышом, который плачет.
Первое время я жутко не высыпалась, натыкалась на углы в доме и была призраком самой себя. Но потихоньку ситуация выравнивалась. Я искренне любила этого мальчишку. Одна его улыбка, кажется, могла озарить весь мир. А маленькие ручонки так и тянутся ко мне. И просто невозможно не улыбнуться в ответ и не взять его на руки, чтобы смешно поаугукать или не покачать.
Но потом… Потом все рухнуло в один мир. Каждый день превратился в кромешный ужас.
У моего Кирюшки стала заметна одышка. Посиневшие губы. Срывающийся постоянный плач и голосок. И странная пустота в глазах.
Я настолько испугалась, что сразу кинулась звонить в скорую помощь.
Жуткий диагноз прозвучал как приговор.
Сочетание нескольких аномалий, очень сложный порок сердца, при котором необходима операция — иначе ребёнок долго не проживёт. То, что я слышала, с каждой минутой уничтожало надежду. Все страшные медицинские термины и названия я запомнила так, что разбуди ночью — от зубов отлетит. Въелось в мозг так, что захочешь — вовек не забудешь.
В этот раз Кирюшка спит.
Я стою, смотрю на него через стеклянную дверь и кусаю губы, приказывая себе не плакать. Но предательские слёзы так и текут по щекам, оставляя мокрые дорожки.
Мне нужно поговорить с врачом. А с Кирюшкой можно поговорить в следующий раз. Когда он проснется. Когда я сумею себя взять в руки, сотру слезы и смогу снова стать той солнечной Алисой, которую он так любит.
Я приду в следующие выходные. Точно, после того, как смогу найти решение. Как найду нужную сумму. И стараюсь не думать, сколько же именно мне нужно денег, чтобы заплатить за его операцию.
— Ох, Алиса, мы вас ждали. Думали уж, что сегодня вы не придете, — послышался приятный женский голос, и я быстро вытираю слёзы, отхожу от двери, через которое смотрела на своего несчастного племянника, и поворачиваюсь к той, что стоит за моей спиной.
Я поднимаю взгляд и читаю приговор в глазах напротив.
8
Рядом со мной стоит симпатичная, но уже далеко не молодая женщина. Главврач клиники «Свет», Карина Васильевна Кириллова. С собранными на затылке черными волосами, внимательным взглядом карих глаз, лучиками морщинок в уголках век и губ. С ухоженными руками и идеальным маникюром. Неизменно в белом халате с синей нашивкой в виде солнца — логотипа собственной клиники.
— Добрый день, Карина Васильевна, — немного натянуто улыбаюсь я, стараясь говорить как можно спокойнее. — У вас будет минутка?
И понимаю, что все это просто слова. Я знаю, что нужно. И что скажет мне врач. Но пытаюсь до последнего делать вид, что все нормально. Что я справлюсь, все смогу сделать.
— Да-да, — кивает она. — График сейчас невероятно плотный, но мне очень нужно поговорить с вами.
Я невольно бросаю взгляд в сторону спящего Кирюшки.
От главврача это не укрывается. Она только украдкой вздыхает, а потом манит за собой.
— Идёмте же, Алиса.
В кабинете нашего главврача светло, просторно и пахнет очень приятно и немного сладковато. Солнце освещает, кажется, даже самые далекие уголки. Широкий стол, бумаги, ноутбук. Шкафы, заполненные разноцветными папками. На стене — анатомические карты. Или как их там… Да уж, тут не особо хотелось вникать. И плевать, что можно показаться жутко необразованной. Она мне, эта образованность, ни капли не может помочь: ни спасти моего мальчика, ни раздобыть огромную сумму денег, о которой, само собой, пойдет речь.
Главврач начинает говорить. Уверенно, спокойно, будто обволакивает карамелью — такое мягкое сопрано, убаюкает так сладко, что и анестезии не потребуется. Словно пытается укрыть от болезненных слов, насквозь пробивающих защитную оболочку.
— Чем раньше сделаем операцию, тем лучше, Алиса. Пройдёт в два этапа. Мы наблюдаем ухудшение состояния.
Да, знаю. С таким пороком живут до десяти лет. Если повезёт — до двенадцати. Нужны деньги. Я понимаю, что от этого просто никуда не денешься. И это плохо, очень плохо.
