Мисс Поттс задержала на ней взгляд. А потом, неодобрительно качая головой, громко вздохнула.
— Несмотря на все, — сказала она, — он тоже все еще любит тебя. Хотел бы разлюбить, да не может. — Она пожала плечами, пока Саванну сотрясали безмолвные всхлипы. — Многие всю жизнь ищут то, что у вас есть. От этого не отмахнешься так просто — как бы вы не обижали друг друга.
— Спасибо вам, — с трудом вымолвила Саванна, потрясенная великодушием мисс Поттс, и прикрыла глаза, впитывая ее волшебные слова. — Большое спасибо.
— Тебе стоит знать кое-что еще, дорогая. — Прижав рукопись к боку, мисс Поттс покопалась в кармане и достала оттуда сотовый Ашера. — Он понимал, что в Мэриленде ему будет необходимо сосредоточиться на операциях, и потому оставил телефон мне. И, говоря по правде, правильно сделал. Сколько на него приходило ужасных звонков… Он бы такого не вынес. В общем, ты, наверное, не заслужила знать правду, но если я промолчу, то каждый день в четыре часа буду чувствовать себя виноватой. Он не игнорировал твои сообщения, Саванна. Он просто не получал их.
И мисс Поттс, пообещав быть на связи, закрыла дверь.
Он все еще любит ее. Несмотря на все.
Сделав полной грудью глубокий вдох, Саванна впервые за последние недели не ощутила боли. А ее осиротевшее без него сердце вспомнило — без болезненного укола утраты, — что сердце Ашера — ее половинка.
— Черт!
Младший сержант Фред Нот, сидя напротив Ашера, безуспешно пытался снять с колоды карт верхнюю.
— Попробуй еще раз, — сказал Ашер, собирая своей новой рукой стопку карт и с небольшой помощью левой руки раскрывая их веером.
— Вам легко говорить.
— Эй, мне тоже пришлось всему учиться. У меня осталось на тебя всего пять недель, солдат. Пять недель — и ты станешь таким же ловким, как я. — Ашер сложил колоду. — Давай. Попробуй еще раз.
Фред наклонился вперед. Его покрытое сильными ожогами лицо превратилось в маску сосредоточенности, пока он пытался указательным пальцем своей бионической руки сдвинуть и поднять верхнюю карту. Наконец у него получилось, и он просиял.
— Смотрите!
Ашер усмехнулся.
— Ну вот. Я же говорил.
Глядя на карту, Фред помрачнел.
— Знаете, я так привык воспринимать все как должное. — Он коротко моргнул. — Самые глупые, самые ничтожные вещи, которые мог делать раньше. Я не был за них благодарен.
— Мы
За прошедшие пять недель Ашер не только научился пользоваться бионической рукой, которую он носил теперь почти постоянно, снимая только на время сна, но и сделал операции на лице. Под кожу ему — в том месте, где раньше находилось правое ухо — поставили магнит, а поверх установили протез. Когда Ашер впервые увидел в зеркале свое новое ухо, то не поверил своим глазам — настолько естественно оно выглядело. Едва оправившись от шока, он пошел в ближайшую парикмахерскую и сделал опрятную стрижку, какую носил в старших классах.
С его лица удалили поврежденную ткань и трансплантировали на место ожогов здоровую кожу, а также приподняли опущенное веко, исправив очертания глаза. Еще с помощью небольшого кусочка кожи, срезанного с правой стороны лба, Ашеру восстановили ноздрю. Осталось только вставить силиконовые импланты в области челюсти и скулы, но эти операции были запланированы на сентябрь. Постепенно Ашер начал чувствовать себя ощутимо иначе. С каждым днем он все больше узнавал себя прежнего, словно его внешность из расплывчатой становилась все четче.
Но пока облик Ашера удивительным образом изменялся к лучшему, ничто в мире не могло помочь ему склеить осколки своего разбитого сердца.
Когда Ашер потерял родителей, он с помощью первоклассного терапевта научился разделять свое горе на части, чтобы оно не заполонило его жизнь целиком. Он разрешал себе вспоминать мать и отца, перебирать фотографии с ними или воссоздавать в памяти любимые моменты прошлого всего один раз в день, но когда отведенный на воспоминания час заканчивался, заставлял себя переключиться на другие вещи — звонил друзьям или придумывал себе какое-нибудь занятие.
Той же стратегии он придерживался и сейчас. В моменты уединения он позволял себе вспоминать Саванну, но смесь эмоций из злости, обиды, любви, тоски и ноющей печали, которую он при этом испытывал, была настолько свирепой, что даже пятнадцать минут мыслей о ней оставляли его физически истощенным. Он часто молился о том, чтобы боль утихла. Чтобы прошло чувство одиночества и пустоты. Чтобы небеса подсказали ему способ жить без нее или вернуть ее, потому что существовать в этой черной неопределенности было невыносимо.
