К счастью, прямо под окнами Борисова номера находилось гостиничное кафе, и над его летней верандой, почти на уровне второго этажа, была натянута широкая полосатая маркиза. Вера сняла туфли – все-таки на шпильках не очень удобно было прыгать на плотное полотно маркизы, – но сразу же сообразила, что с туфлями в руках делать это еще менее удобно. Она надела туфли снова, покрепче прижала под мышкой сумочку и залезла на подоконник.
Площадь перед ратушей и церковью была пустынна. Даже не верилось, что всего несколько часов назад она напоминала огненное море, преисподнюю и шекспировский лес одновременно. Часы на ратуше показывали десять утра. Рабочие в зеленой униформе собирали с брусчатки обгорелые петарды, пустые пластиковые бутылки, увядшие венки Демонов и прочий праздничный антураж, превратившийся в мусор.
Вера стояла посередине площади и сама себе казалась Золушкой, которая не убежала с бала, а почему-то задержалась во дворце после его окончания, когда гости давно уже разошлись. И когда прекрасный принц исчез тоже.
Про прекрасного принца думать вообще не хотелось. И оставаться на патумской площади, где все напоминало об ошеломляющей ночи и о таком же ошеломляющем утреннем разочаровании, не хотелось тем более.
Вера пошла прочь по улице – не по той улице, по которой Борис уносил ее от Демонов, а по другой, ведущей в противоположную часть города.
Она шла между старинными домиками – к стене одного из них был прислонен огромный бутафорский Орел, его можно было разглядеть поближе, но Вера не стала, – шла мимо по-домашнему уютных зеленных лавок и кондитерских, мимо приветливых крошечных палисадников под увитыми цветами балконами… Она не понимала, что лежит у нее на душе. Тоска? И тоска тоже. Но что еще?
Вдруг узкая улочка кончилась, и Вера вышла на бульвар. Здесь, высоко в Пиренеях, никакого моря, конечно, быть не могло. Но бульвар выглядел так, будто вел к морю. Вера смутно помнила это ощущение – ведущего к морю южного бульвара – по своей детской поездке в Одессу с родителями и братом.
Главными деревьями на бульваре были высокие платаны, узловатые и раскидистые. Под ними стояли лавочки, на которых, несмотря на ранний час, сидели люди, притом не только старички и старушки, но и молодые люди, которые наверняка провели эту ночь на Патуме. Никто не выглядел усталым, все улыбались, болтали о чем-то явно веселом и беспечном… Чем дальше Вера шла по бульвару, тем больше людей ее окружало. И вместе с людьми, это она чувствовала, ее окружало ясное, простое, летнее, утреннее счастье. Оно веяло над нею, колыхалось вокруг нее, как легкое марево, и тяжелые мысли – о том обмане, который ей так унизительно пришлось пережить с Борисом, и о другом обмане, который был шире того, что произошло у нее с Борисом, – все эти мысли незаметно отступали, и даже не отступали, а просто развеивались в бледно-голубом небе над бульваром, в чистом воздухе, которым была наполнена эта чудесная пиренейская чаша, в которой лежал город Берга.
И тут Вере показалось, что воздух не просто струится и трепещет вокруг нее, а еще и звучит тихой мелодией. Она словно рождалась в кронах платанов, эта мелодия; Вера даже голову задрала, чтобы проверить свое странное предположение.
Но уже через минуту она поняла, что источник мелодии находится все-таки на земле. Это был небольшой оркестр, расположившийся посередине бульвара. Было что-то странно знакомое в музыке, которую он играл. Вера не обладала ни абсолютным, ни даже особенно тонким слухом, но медведь ей на ухо все-таки не наступал, да и музыкальную школу она когда-то окончила. Поэтому она сразу поняла, что музыка эта чем-то похожа на ту, которая звучала ночью на площади.
Сходство почти не улавливалось, потому что слишком уж разнился ритм – тот, патумский, огненный и этот, утренний, воздушный. И все-таки это был единый ритм, только теперь, утром, он словно перешел из огненной в воздушную стихию. Но то главное, что лежало в основе обеих мелодий, было единым.
– Сарданас! Сарданас! – услышала Вера.
Люди, только что сидевшие на скамейках, уже образовали посреди бульвара несколько больших кругов. Присмотревшись, Вера поняла, что они танцуют. Но как же странно они это делали! Судя по названию – ведь слово «сарданас» наверняка названием и являлось, – это должен был быть зажигательный, стремительный танец. Но он был совсем другой – неторопливый, вот с этим растворенным ритмом, который сразу уловила Вера.
Она присмотрелась к движениям танцующих и поняла, что сарданас – танец-загадка. Сначала ей показалось, что движения в нем не повторяются вообще и что каждый из стоящих в кругу людей делает их произвольно, как бог на душу положит. Но потом Вера заметила: повторы движений разнесены так далеко, что почти не улавливаются сторонним глазом и лишь придают танцу что-то необъяснимо завораживающее.
