У стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что никто из присутствующих в зале вообще не обращал внимания на то, что говорят с трибуны авторы удивительных открытий, и что никто не придает значения собственным речам. Но это было не так. Все все понимали, но были запуганы, деморализованы, душевно опоганены всей предшествующей жуткой реальностью, когда несогласных беззаконно гнали с работы, а то и арестовывали…
Президент АМН СССР, генерал-лейтенант медицинской службы, по специальности патолог (то есть сугубый профессионал в той области, где шаманствовала Лепешинская), Николай Николаевич Аничков выступил на совещании с цветистой речью, в которой восхвалял достижения Ольги Борисовны. Когда он вернулся домой, то на даче, расслабившись, признался своему приятелю В. М. Карасику:
«Давление сверху было такое большое, что пришлось все эти пакости с улыбкой произносить. Я потом три дня рот полоскал…»142
Известный цитолог М. А. Барон, по его словам иногда помогавший Лепешинской, прочувствованно разглагольствовал о том, как он любит вечерком зайти к Ольге Борисовне домой и поболтать о ее открытиях, звал присутствующих ознакомиться в перерыве между заседаниями с ее препаратами, выставленными для обозрения.
«С полной ответственностью я подтверждаю техническую доказательность этих препаратов».
— заверил этот вполне грамотный специалист по клеткам143.
Затем многие выступили с сообщениями о ничуть не менее захватывающих открытиях. М. М. Невядомский утверждал, например, что из вируса саркомы образуются лимфоцитоподобные клетки. Предвидя возможные возражения, он загодя парировал их так:
«Ничего неожиданного мои данные не представляют. Почему? Путем электронной микроскопии при увеличении в 28–50 тыс. раз ясно видно, что при большом увеличении вирус становится очень похожим на опухолевую клетку»144.
Нужно было обладать поистине особым зрением, чтобы увидеть, как безъядерная, до крайности просто устроенная структура вируса, имеющего лишь белковую оболочку и свернутую внутри спираль нуклеиновой кислоты, стала бы при любом увеличении похожей на чрезвычайно сложную клетку высшего животного с десятком типов специализированных внутриклеточных органелл.
Другой кудесник — К. А. Лавров якобы отчетливо различил клетки, сформировавшиеся внутри других клеток.
«Вот рак губы, — говорил он. — В раковой клетке располагается другая клетка»143.
Ближайший лысенковский сотрудник Н. И. Нуждин обрадовал присутствующих еще одним сенсационным наблюдением. Живое вещество, о котором даже сама Лепешинская говорила довольно невнятно, удалось будто бы рассмотреть этому члену-корреспонденту АН СССР. В свое время он прошел школу классической генетики, но «вовремя» переметнулся в лагерь Лысенко, без помех затем защитил докторскую диссертацию и был особенно ценим Лысенко. Недаром Нуждин стал заместителем Лысенко на посту директора Института генетики АН СССР (когда я думаю об этих людях, мне часто приходят на ум некрасовские строки о том, что ученик не может не нести обязанности чтить учителя, «преклонять колени» перед одним лишь именем учителя; так вот, учителем Нуждина был в числе других учителей и Н. И. Вавилов, но стоило временам смениться, как Нуждин не то чтоб колени преклонил, а своим предательством помог уничтожить физически своего учителя. Вспомним и другого поэта: «О, времена. О, нравы»). По словам Нуждина, его опыты продемонстрировали, что в природе имеет место «…постоянное ежеминутное происхождение живого из неживого»149.
Еще глубже проник умом в сущность живого Н. М. Сисакян[19]. Вместе с сотрудниками ему будто бы посчастливилось «воссоздать из осколков белковые тела, обладающие рядом жизненных функций»150.
Конечно, для такой работы нужен был особый — партийный подход, возможный только там, где науку делили на «нашу — пролетарскую» и «чуждую — буржуйскую», о чем и заявил без обиняков Сисакян:
«Задача искусственного создания молекул белков… чужда по своей идейной направленности ученым капиталистических стран»151.
