Впрочем, может быть, среди читателей этой книги как раз найдутся те, кого так долго искала ее душа, кому действительно адресован Наташин монолог, оборванный на высокой ноте.
До двадцати лет я ни с кем не целовалась. У меня был девиз, вычитанный из какой-то книги: «Умри, но не давай поцелуя без любви». А в двадцать лет мне так вдруг захотелось испытать, что это такое, что я решила поцеловаться с первым, кто начнет за мной ухаживать. Тут как раз я поехала по путевке в Прибалтику. В Риге один тип пригласил меня в кафе, напоил ромом, проводил на поезд, мило со мной распрощался, но не поцеловал. Потом еще с каким-то парнем на перроне я целый вечер танцевала под гармонику массовика-затейника. Он проводил меня до моего купе, сказал: «До свидания» и тоже не поцеловал. Я уже думала: не судьба.
Потом я поехала в Москву. Это уже в другой раз было, через несколько месяцев. И тут какой-то кадр прицепился ко мне у книжного прилавка в метро: «Девушка, куда вы спешите?» или что-то в этом роде. Я еще, помню, подумала, что он похож на нашего университетского профессора. Я ему так радостно стала отвечать на этот вопрос, что он вдруг спросил: «А если я вас домой к себе приглашу, Вы придете?».
— Конечно, — выпалила я.
— Вы смелая девушка, — удивился он.
— Я физиономист, — польщено улыбнулась я, имея в виду, что он похож на нашего профессора.
— Куда пойдем? — спросил он, потому что ему, наверное, было все же неловко вот так с ходу пригласить меня к себе. Он подвел меня к театральной кассе и я ткнула рукой в афишу: «О, хор Свешникова!» Это был период моего увлечения хоровым пением. Его перекосило. Видно, хор он как раз не любил. Но он купил два билета, и мы пошли в консерваторию. В консерватории он снял пальто и шапку и вдруг оказался старым и лысым. Мне даже жутко стало. Я-то видела его сначала в полутемном метро, а потом мы шли по темным улицам. Откуда мне было знать, что он старый и лысый? Но все равно я решила поцеловаться с ним, потому что после прибалтийских историй всерьез думала, что другого случая может не представиться.
По дороге домой он меня поцеловал. Мне казалось, что я проглотила лягушку, я даже заплакала, так противно было. А потом, чтобы объяснить свои слезы, пробормотала: «Уходите. Дело в том, дело в том, что я люблю другого». Представляю себе его растерянность и удивление! Он все же некоторое время твердил: «Я не могу, не могу вас так оставить». Но в конце концов ушел. Что же еще ему оставалось делать? А я пришла к подруге, продолжая плакать, и возмущалась: «Вот гад, как он смел, как он смел!» Подруга меня поддерживала и тоже возмущалась.
Через год я влюбилась в Володю и рассказала ему эту историю. Он стал упрашивать меня: «Да это же готовый рассказ! Напиши его и так и закончи: „Вот гад, как он смел, как он смел!“» В конце концов я написала этот рассказ и принесла ему. Он прочитал его и поморщился: «Ну зачем ты пишешь все, как было? Зачем пишешь, что ты поехала в Москву? Это что, существенно для сюжета?».
— Нет, — согласилась я.
— Зачем ты пишешь, что вы пошли на хор Свешникова? Какое это имеет значение?
— Никакого, — согласилась я.
— Зачем ты пишешь, что тебе было двадцать лет? Кто поверит в это? Это нетипично. Сейчас девочки с тринадцати лет живут с мужчинами.
— Да, действительно, — согласилась я.
— Зачем ты пишешь, что он был старым и лысым?
— А что же остается тогда от всей истории? — удивилась я.
— Весь смысл этой истории в том, — объяснил мне Володя, — что ты сама же соблазнила молодого, неопытного парня, а потом сама же и стала плакать: «Вот гад, как он смел, как он смел!» В этом суть женской психологии.
— Возьми этот рассказ и переделай его так, как считаешь нужным, — предложила я.
Володя взял мой рассказ, и больше я не видела ни рассказа, ни Володи. Лет через десять случайно познакомилась с его бывшей женой. «Давай я тебе расскажу историю, как мы с Володей писали рассказ», — предложила я.
— Ты имеешь в виду «Мой первый поцелуй»? — поинтересовалась она.
— Откуда ты знаешь? — удивилась я.
— Читала я этот бездарный рассказ, — скривилась бывшая Володина жена. — Ну, поцеловалась шестнадцатилетняя девочка с семнадцатилетним парнем, ну заплакала: «Вот гад, как он смел, как он смел!» В чем проблема — непонятно. А этот козел сидит и сидит над рассказом. Тридцать семь лет человеку, и все никак не выбросит эту блажь из головы.
— Ты знаешь, — хохотнула она, — он предлагал мне стать его соавтором. Но я ему сказала, что рассказы, начатые в постели с одной женщиной, не продолжаются в постели с другой.
— Все эти годы он пишет этот рассказ? — вздрогнула я. Мне стало как-то не по себе.
— Да, — ответила она. — Я из-за этого и развелась с ним.
