Из трех телефонов у двух были оторваны трубки. По счастью, третий был исправен, и Авраам смог дозвониться до скорой помощи. Говорил он настойчиво, называл себя медицинским работником, а дедушку — героем войны и генералом. Приехали через полчаса.
В больнице Авраама наверх не допустили, он остался внизу, в комнате для посетителей. Прождал часа два. Наконец появилась пожилая женщина в белом халате и спросила:
— Больной Садиков — ваш?
— Да, мой дедушка.
Она с интересом посмотрела на шляпу и лапсердак и представилась:
— Я доктор Каган. У вашего дедушки кровоизлияние в мозг, но не очень обширное. Жизнь его вне опасности. Он пришел в сознание и отвечал на мои вопросы. О последствиях пока говорить рано, посмотрим, как пойдет лечение.
Затем совсем другим — мягким, «домашним» голосом спросила:
— Я извиняюсь, вы что — из-за границы?
— Из Израиля. Я скоро должен вернуться домой, и дедушка останется один. Я очень беспокоюсь.
— Я понимаю. — Темные продолговатые глаза доктора Каган светились сочувствием. — Мы подержим его подольше и посмотрим. Если реабилитация не даст хороших результатов, будем подыскивать инвалидный дом. Это правда, что он генерал?
— Нет, это регистратура напутала, — схитрил Авраам.
Но он полковник и герой войны. Это правда.
Прокопия Васильевича продержали в больнице десять дней. Фира Львовна Каган проявляла трогательную заботу, наблюдая за ходом лечения, и перед выпиской из больницы предупредила:
— Речь и двигательные функции восстановились, но он очень слаб. Давление скачет. В любой момент инсульт может повториться, и уже тогда… Сейчас для него самое главное — покой и хороший уход. Вовремя принимать лекарства, физические упражнения, небольшие прогулки на воздухе.
Нужен уход, а срок командировки у Авраама кончился в день выхода деда из больницы. Очевидно было, что оставить его одного в таком положении нельзя. Каждый день Авраам говорил с Израилем по телефону, и в конце концов было решено, что он останется в Москве, пока дедушка окрепнет. Или, в крайнем случае, подыщет хорошую женщину, которая согласится под присмотром Фиры Львовны ухаживать за больным. За деньги, разумеется. А пока что Авраам выписался из гостиницы и переехал к деду.
Эти три недели, последние в жизни Прокопия Сади-кова, они прожили вместе, одной семьей — дед и внук.
Авраам вел хозяйство, ходил за покупками, готовил безыскусную еду, давал лекарства, прибирал в квартире. В середине дня, если позволяла погода, они выходили на прогулку. Прокопий Васильевич медленно передвигал ноги, наваливаясь на плечо спутника. Таким порядком они добирались до скамейки под старой липой, невесть как уцелевшей среди новостроек, и долго там сидели. Отдышавшись, Прокопий начинал рассказывать свою историю, всегда одну и ту же: как они попали в засаду на дороге в Газни и больше половины отряда погибло. Из офицеров уцелели только он и Кравчук. По тому, с какой настойчивостью возвращался Садиков к этой истории, понятно было, что воспоминания о ней не дают ему покоя.
— Надо было взять севернее, обойти долинку. Я как чувствовал… — говорил он, не глядя на собеседника и непонятно к кому обращаясь.
Их часто навещала Фира Львовна. Каждый раз она осматривала больного, слушала сердце и легкие, мерила давление, и осторожно заводила разговор о повторной госпитализации. И тут полковник взвивался изо всех оставшихся в резерве сил: ни за что! Отставить разговоры на эту тему! Фира Львовна отступала, хотя по тому, как она поджимала губы и качала седыми завитками, Авраам понимал, что дело плохо.
В конце октября выпал снег, потом подтаяло, потом опять выпал снег и подморозило. В общем, они перестали выходить из дома: на улице скользко, да и по лестнице карабкаться больше не под силу… Речь Прокопия становилась неразборчивой. Он уже не пытался рассказывать про засаду на дороге в Газни, по большей части отстра-ненно молчал, уставившись куда-то невидящим взглядом. Однажды сказал:
— Имей в виду… ты имей в виду… — По имени он к внуку никогда не обращался: это имя — Абрам, Абра-ша — звучало для него как презрительная кличка. — Ты имей в виду. Там, в шкафу, под простынями — сберкнижка. Я переписал на тебя. Возьми на похороны, сколько надо, остальное — тебе. Пользуйся на здоровье. Участок для меня в Кузьминках, возле Елены Игнатьевны.
В тот же день снова заговорил про похороны:
— В блокноте под телефоном… найди Кравчука. Скажи ему, когда похороны. Пусть всем передаст, кто еще остался… И прошу — поминки устрой. Кравчука позови… и других, кто остался… Чтоб все, как положено.
На следующий день ему опять стало хуже, он отказался есть, с кровати не вставал. Дыхание сделалось прерывистым. Взглядом он попросил внука нагнуться к нему:
— Скажи Володьке… Володьке скажи… — Он надолго замолчал, потом начал с начала. — Володьке скажи… я был неправ. Тогда, давно… Я неправ.
Это были его последние слова. Вскоре он потерял сознание и ночью умер.
