Они оба поняли это со всей ясностью мгновенного озарения.
Ингвар просто не успеет за рукой Иггуля, и не подставит сумку в нужное место.
Нинсон ощутил это каждым вставшим дыбом волосом. Каждой капелькой оргона.
Уголёк юркнул во мрак. Ингвар закричал:
— Трор!
И ударил.
Запахло жжёными перьями.
< 44 Серемет Лагай+ Часть V + Красная Нить >
46 Убежище — Жжёные Перья 46
Убежище — Жжёные Перья
Ингвар остановился.
Он снова был в прошлом.
В своих воспоминаниях о своих личных застенках.
Тогда в его распоряжении была тюремная камера и Убежище, куда он мог попасть только с Тульпой, съев высушенных грибов и наполнив помещение дымом.
В камере он сидел завёрнутый в попону.
В Убежище мог одеться в любую одежду, что находилась там.
Так родился вопрос, нельзя ли взять с собой в камеру одежду и тёплое одеяло.
Естественно, это было невозможно.
Из Убежища ничего нельзя вынести.
Как нельзя забрать что-то из сновидения.
Но в сновидении нет осязаемой двери, сквозь которую можно пройти в явь.
А в его Убежище такая дверь была. Выглядела, как кулисы, манила как маяк.
— Стой!
Тульпа заступила дорогу.
В её взгляде и жестах читалось намерение не дать ему подойти к кулисам.
— И?
Ингвар собирался сделать то, что было запрещено: выйти из Убежища своими ногами, и к тому же вынести книгу. Попасть своим ходом в реальный мир.
До сих пор он всегда покидал Убежище только одним способом.
Улёгшись в гнезде из всевозможных покрывал и съев Пепел Шахор, поданный Тульпой. Очередное лекарство. Похожее на простой толчёный уголь, который всегда нужно было запить густым киселём, с запахом трухлявого дерева.
Ингвар потёр зубы, когда проснулся.
Слюнявый палец выпачкался в чёрных разводах угля.
Как могли наяву оказаться следы принятого во сне угля?
Как-то, значит, он мог овеществлять придуманное?
Или проносить в себе иллюзии в реальный мир?
Или, лучше сказать, переносить что-то из одного сна в другой сон?
Неужели были правы те, кто говорил, что весь наш мир и все люди в нём есть только сон Матери Драконов, и реален лишь лучик её света, который, по сути, и есть всё остальное.
Ингвар много раз делился мыслями с Тульпой, и они рассуждали о том, что есть мир, и что есть оргон.
Реален ли сон?
Реален ли не сон?
Почему колдуньи рождаются куда чаще колдунов?
Где проходит грань предчувствия и простой тревоги?
Тульпа называла такие беседы размышлениями о снах бабочек.
За трубкой и за чаем они вели их часами, неосмотрительно расходуя те запасы оргона, что должны были понадобиться Тульпе, чтобы обеспечить Великану прыжок. Казалось, они болтали целыми днями, пока в его темнице проходили считанные минуты. И он любовался.
Ей целиком.
Её частностями.
Фрагментами Тульпы: её словами, её шеей, её волосами, тем, как она убирает локон за ушко, и тем, как смеётся над его шутками.
А потом Тульпа замирала, отстранялась, иногда склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, к какому-то внутреннему голосу. Грустнела. Тускло сообщала, что пора принимать Пепел Шахор.
Он засыпал.
Она сидела рядом.
Иногда держа его за руку, иногда что-то рассказывая, иногда плотно прикрыв дверь, оставляла его.
Но как бы крепко ни сжимал её пальцы, как бы сильно ни противился сну, он неизменно соскальзывал в небытие, срывался, как скалолаз, который едва успевает понять, что опоры под ногами больше нет.
Нинсон оставался один. Приходил в себя в яви, больше похожей на дурной сон. Укутывался в дряхлую попону, бережно перебирал каждое слово, каждый жест и каждый миг, каждую оброненную фразу, но не вслушивался в смысл — смысл был в Тульпе.
И чужие слова, пусть и точно такие же, но вложенные в чужие уста, были бы лишь шумом. Тогда как произнесённые голосом Тульпы, они становились музыкой.
И он точно знал, что и она так же видела его. Так же он был музыкой для неё. Его слова не могли быть заменены ничьими чужими, пусть и состоявшими из тех же букв.
И, наверное, так и должно быть, когда беседуешь сам с собой.
И, наверное, от этого и должно быть грустно.
И, наверное, и, наверное, и, наверное…
Ингвар намеревался выйти с книгой, которую сжимал в руках. То был пустой том с чистыми страницами и грифель, чтобы вести дневник, невидимый для стражников, как невидима для них была Тульпа и свет её люмфайра.
Но существовали определённые правила, которые втолковывала женщина.
Снова и снова, уже не зная, как объяснить простые вещи упрямому колдуну.
— Послушай. Ты действуешь из одного только упрямства. Но мне нужно, чтобы ты меня понял. Услышал меня, Ингвар!
— Я слушаю, — жёстко сказал он, набычившись, разгоняя в танджоне белый оргоновый ветер.
Призрак фамильяра прятался и шипел, старался отогнать женщину, но сам прятался за Ингвара.
Тульпа сглотнула, громко, смешно, как нервничающая перед ответом ученица, но голос её был твёрд, а взгляд внимателен:
— Ты сомневаешься в том, что происходящее реально. Зазор в твоей уверенности, в том, где проходит граница между сном и явью — это и есть та щель в камнях, сквозь которую прорастает колдовство. Оно вечное, как цветы. Но и хрупкое, Ингвар, неужели ты не понимаешь? В какую бы сторону ты ни колыхнул эту уверенность — цветку конец.
