Неужели были правы те, кто говорил, что весь наш мир и все люди в нём есть только сон Матери Драконов и реален лишь лучик её света, который, по сути, и есть всё остальное.
Ингвар много раз делился мыслями с Тульпой, и они рассуждали о том, что есть мир и что есть оргон.
Реален ли сон? Реален ли не сон?
Почему колдуньи рождаются куда чаще колдунов?
Где проходит грань предчувствия и простой тревоги?
Тульпа называла такие беседы размышлениями о снах бабочек.
За трубкой и за чаем они вели их часами, неосмотрительно расходуя те запасы оргона, которые должны были понадобиться Тульпе, чтобы обеспечить Великану прыжок. Казалось, они болтали целыми днями, пока в его темнице проходили считанные минуты. И он любовался.
Ею целиком. Её частностями.
Фрагментами Тульпы: её словами, её шеей, её волосами, её запахом, тем, как она убирает локон за ушко, и тем, как смеётся над его шутками. А потом Тульпа замирала, отстранялась, иногда склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, к какому-то внутреннему голосу. Грустнела. Тускло сообщала, что пора принимать Пепел Шахор.
Он засыпал. Она сидела рядом.
Иногда держа его за руку, иногда что-то рассказывая, иногда, плотно закрыв дверь, оставляла его.
Но как бы крепко ни сжимал её пальцы, как бы сильно ни противился сну, он неизменно соскальзывал в небытие, срывался, как скалолаз, который едва успевает понять, что опоры под ногами больше нет.
Нинсон оставался один. Приходил в себя в яви, больше похожей на дурной сон. Укутывался в дряхлую попону, бережно перебирал каждое слово, каждый жест и каждый миг, каждую оброненную фразу, но не вслушивался в смысл — смысл был в Тульпе. И чужие слова, пусть и точно такие же, но вложенные в чужие уста, были бы лишь шумом. Тогда как произнесённые голосом Тульпы, они становились музыкой. И он точно знал, что и она так же видела его. Так же он был музыкой для неё. Его слова не могли быть заменены ничьими чужими, пусть и состоявшими из тех же звуков.
И наверное, так и должно быть, когда беседуешь сам с собой.
И наверное, от этого и должно быть грустно.
И наверное, и наверное, и наверное…
Ингвар намеревался выйти с книгой, которую сжимал в руке. То был том с чистыми страницами и грифель, чтобы вести дневник, невидимый для стражников, как невидима для них была Тульпа и свет её люмфайра.
Но существовали определённые правила, которые втолковывала женщина. Снова и снова, уже не зная, как объяснить простые вещи упрямому колдуну.
—Послушай. Ты действуешь из одного только упрямства. Но мне нужно, чтобы ты меня понял. Услышал меня, Ингвар!
—Я слушаю, — жёстко сказал он, набычившись, разгоняя в танджоне белый оргоновый ветер.
Призрак фамильяра шипел, стараясь отогнать женщину, но сам прятался за Ингвара. Тульпа сглотнула, громко, смешно, как нервничающая перед ответом ученица, но голос её был твёрд, а взгляд внимателен:
—Ты сомневаешься в том, что происходящее реально. Зазор в твоей уверенности, в том, где проходит граница между сном и явью — это и есть та щель в камнях, сквозь которую прорастает колдовство. Оно вечное, как цветы. Но и хрупкое, Ингвар, неужели ты не понимаешь? В какую бы сторону ты ни колыхнул эту уверенность — цветку конец.
—Я слушаю, — выдохнул он, расслабив плечи, отпуская оргон по телу.
Тульпа продолжала уже гораздо спокойнее, не заламывая рук:
—Допустим, ты вернёшься в реальность с книгой в руке. Знаешь, что это будет означать? Что ты сошёл с ума. Больше не различаешь, где иллюзия, а где реальность, что существует в материальном мире, а что существует в идеальном мире. Ты свихнёшься. Тебя сломают. Тебе не на что будет опереться. Твой волчок окажется подделкой. Продолжит вертеться вечно.
Ингвар усмехнулся этому волчку, уместному здесь, в чужом сне, как нигде в другом месте.
Будучи порождением его собственного разума, она ведь читала все те же пьесы, смотрела все те же постановки, что смотрел он.
—Допустим, ты не вернёшься в реальность. В смысле, вернёшься, но с пустыми руками. То есть будет понятно, что сон это сон. Убежища нет. Оно в твоей голове, в твоём воображении, в твоих снах.
—Ну? Это ж не плохая новость. И даже не новость вовсе. Что плохого случится?
—Разочарование. Разочарование будет настоящим. И это может всё испортить. Так что вот тебе моё слово. И своё собственное. Но только забытого тебя. Пожалуйста. Поверь нам. Иначе…
Если бы он прислушался сейчас к словам женщины, то до последнего вздоха не знал бы, не эта ли скрытая угроза его остановила.
—Извини, — сказал он и пошёл прямо на Тульпу, собираясь отодвинуть её плечом.
Весил Ингвар раза в два больше, и проблем с этим не должно было возникнуть.
Тульпа, нервно теребившая костяной амулет, быстро поднесла ко рту и дунула, словно в свисток. Из раструба вырвалось облако блестящей желтоватой пыли, похожей на пыльцу одуванчика.
Нинсон постарался не вдохнуть её, но залп попал прямо в лицо.
Попытка задержать дыхание ничего не дала.
Глаза наполнились слезами, из носа потекло, он перестал дышать.
Первую минуту он вслепую пытался сграбастать женщину.
Но она была ловкой.
