Вокруг пупка, на впалом животе, россыпь красных точек — ожогов. Это не кислота, это что-то другое. Причём Нинсон определённо видел такой узор раньше. Ещё в прошлой жизни. Прогоревший трубочный табак. В пупок ей выбивали ещё не потухшую трубку. Следовало ожидать, что самую святую точку не обойдут издевательствами. Впрочем, найдётся ли на ней хоть одно живое место?
На выпирающих рёбрах хорошо видны следы переломов. Под грудиной странная отметина, круглый знак, след от крюка, её подвешивали…
— Я промахнулся. Я промахнулся. Прости меня, девочка, я промахнулся…
Такие же отметины и под ключицами. Только много. В них что-то продевали.
Плоская девчачья грудь в следах уколов. Во всяком случае, Ингвар так себе объяснил россыпи маленьких ранок. Он напрасно ожидал худшего. Ничто, связанное с деторождением, не было тронуто теми, кто ломал эту куклу.
Поэтому и грудь осталась цела. А между ног такое месиво.
Потому что это не кукловоды. К ним воспалённые раны в промежности не имели никакого отношения. Тут постарались эти ребята. Ингвар ещё раз сплюнул.
— Прости. Я. Промахнулся.
Руки целы. Локти сбиты. Плечи покрыты какой-то сыпью, но в целом всё в порядке. Запястья не тронуты. Ингвар боялся выдранных с мясом ногтей, искорёженных неправильно сросшихся пальцев, перебитых колодками суставов.
Ничего такого. Лоа миловали.
Нинсон вспомнил, что кукловоды не трогают ладони и лицо.
Шрам от ошейника различим, но при быстром взгляде незаметен. Если задержать внимание, становилось понятно, что это не случайная тень, а надолго оставшийся след от металла, вмёрзшего в кожу.
Надо будет прикрыть чокером.
— Прости. Я. Промахнулся.
Лицо её не было тронуто…
— Клять!
Зашитый рот.
— Подожди...
Ингвар достал сакс. Но насквозь проржавевшее лезвие не годилось для этой работы. У налуча оказались свои ножны. Небольшой подсайдачный нож Бентэйна с маленьким и гордым клеймом мастера Кутха оказался бритвенно-острым. Грубая нить распалась от одного прикосновения.
Нинсон с осторожностью достал все нитки. Девочка переносила процедуру совершенно спокойно. Ингвар морщился больше, чем она.
— Ты… Ты красивая девочка.
Он хотел её приободрить. Кроме того, это была правда. Чётко очерченные скулы и рот с твёрдыми, будто подведёнными губами, как у Четвёртой Лоа, Навван. Запавшие глаза в чёрных тенях меняли лицо. Ей не давали достаточно спать. Или еды. Или воды.
Ингвар мог биться об заклад, что ей ничего не давали достаточно.
Нинсон погладил её по бритой голове. Как только он коснулся кожи, спина девочки одеревенела, шея затвердела, а скулы сжались.
Она ждала боли. Непохоже, чтобы в её мире было что-то ещё.
Похоже, что любое взаимодействие с её телом всегда приводило только к одному.
— Прости. Я. Промахнулся.
+ Часть VI +
Красный Яггер
Нужно знать разницу между тем,
что тебя обманом заставили посчитать судьбой,
и тем, что на самом деле твоя судьба.
Джесс Буллингтон
Глава 60
Первая Дверь — Красный Туйон
Ингвар пришёл в себя после бессмысленного и беспощадного боя в комнате с рудракшевым занавесом.
От маленького, выложенного камнями очага пахло можжевеловым дымом. Нинсон лежал на тёплом земляном полу, под тяжёлой шкурой дикого тура. Великан вытащил руки и откинул покров. Его успели вымыть и перевязать, проложить раны листьями подорожника величиной с ладонь.
Он смотрел на своё тело, но не ощущал его. Подорожник хорошо снимал боль. Чудное растение росло исключительно вдоль дорог, и только если по ним ходили люди. Чем чище и веселее были те люди, тем больше вырастал подорожник, и тем эффективнее его сок унимал боль. Существовали целые кланы, живущие на подорожниковых полях, исчерченных дорогами. Эти кланы знай только ходили туда-сюда, с песнями и плясками. Они напивались и смеялись, утаскивали красоток, чтобы любить их в тех же придорожных зарослях, сочинять песни и забывать их к утру. Кланы платили большую дань и жёстко охраняли свои угодья. Несколько раз в год они оставляли все дела, оставляли пляски и бражничество и собирали огромные, как лопухи подорожники, сок которых за считанные минуты унимал любую боль. Из-за большого спроса средство было не из дешёвых.
Ингвар увидел, что у ног находится целая пачка свежих листов и свежих бинтов, пропитанных сине-зелёным подорожниковым соком. Он находился в странном шатре из жердей и шкур, какие возводили себе на стоянках равнинные кочевники. Нинсон не помнил, как они назывались, но помнил, что уже видел их. В детстве. На ярмарке. Но тогда он больше обращал внимание на странные сказки одичавших жителей прерий. Сказки, с одной стороны, полные глубокого понимания сути вещей, а с другой —наивные и жестокие. Уже тогда, когда Великану было только семь лет, они казались ему сказками для великовозрастных и недобрых детей.
