За открытым пологом шатра чернела тьма. Не ночь со звёздами и отблесками облаков. А непроглядная чернильная тьма. Даже Уголёк боялся выходить. В облике кота уставился на замурованный мраком выход.
Из темноты появился подросток с охапкой хвороста. Не было ни шороха, ни звука, он не подходил к шатру. Он просто возник на пороге, пройдя сквозь тьму и войдя разом не только в шатёр, но и в реальность, в свет, в мир людей, в Лалангамену.
На кожаной набедренной повязке красным бисером вышито копьё в круге — веве Первого Лоа. Прямые чёрные волосы закрывали грудь, и было даже непонятно, мальчик это или девочка. Весь он, включая лицо и пальцы рук, был испещрен рунами ржавого цвета, отчего разобрать его черты было ещё сложнее. На медной коже знаки смотрелись родимыми пятнами. Но, в отличие от тех людей, что недавно нападали на Нинсона, мальчик был не разукрашен краской, а покрыт старой поблекшей татуировкой.
Люди… Нинсон застонал.
— Я убил столько людей. Мужчин. Женщин. Детей. Я не понимал, что мне делать.
— Дерись! Убей! Победи! — монотонно пробубнил подросток. — Дерись! Убей!
Чёрные глаза были так темны, что в свете костерка взгляд казался звериным. Ни тени беспокойства и ни проблеска любопытства не промелькнуло на твёрдом деревянном личике с чётко очерченными скулами и твёрдыми губами.
Подросток свалил хворост в угол, отёр руки о ляжки. С пальцев просыпалась мелкая деревянная труха и несколько скрученных коричневых листьев. Будто это был осенний хворост. Подросток проверил раны Нинсона. Вначале он подносил руку к ране. Распрямлял ладонь. Замирал так на несколько секунд. Потом ощупывал рану. Видно было, что он с силой мнёт плоть, почти щиплет её. Если бы Ингвар не видел этих прикосновений, то мог бы и не почувствовать их вовсе.
— Что со мной? Что с теми людьми?
Подросток не ответил и даже не показал, что слышит Ингвара. Он снял бинты, которые едва держались, и собрал засохшие листы подорожника, превратившиеся в напитанные кровью сухарики. Нинсон увидел раны. Глубокие, но чистые, явно хорошо обработанные затянутые голубоватой плёнкой пережёванных водорослей. Подросток наклонился над раной и выпустил изо рта тонкую струйку синеватой слюны с кусочками тягучей жвачки. Голубая глина.
Великан терпел, пока ему залепляли рану глиной, осторожно промазывая края, сводя их. Подросток показал Нинсону, как надо зажать кожу, чтоб она не расходилась, пока он займётся бинтами. Выбрал новые листья, смочил их в пахучей воде — за стопкой подорожников обнаружилась деревянная плошка с раствором — и налепил на рану в несколько слоёв. Потом туго — не в пример тому, как было раньше — перевязал Великана. И сверху окропил бинты тем же раствором из плошки. Он набирал жидкость в рот и выплёвывал на бинты, распыляя её. Так что скоро Великан был полностью покрыт маленькими капельками зеленоватого раствора и слюнями подростка.
Из темноты вышел крупный бородач с украшением из клыков. Если на мальчика Уголёк не обращал никакого внимания, то этого пришельца призрак фамильяра ощутимо боялся. Он встопорщил шерсть, перекинулся в крысу и пятился до тех пор, пока не спрятался за Нинсоном.
Такая же набедренная повязка. Тот же веве Хорна. Такая же медная кожа. Такие же ритуальные татуировки ржавого цвета. Борода до пояса и распущенные волосы плотной гривой колышущиеся вокруг широкоскулого лица. Ни единого лишнего движения. Повадки зверя, а не человека. В руке лёгкое копьё с каменным наконечником.
Ингвар спросил:
— Что со мной? Что с теми людьми, с которыми я сражался?
— Ты спрашиваешь, где те люди? Там же, где и сны после пробуждения, друг.
Голос был низким, чуть гудящим, оттого что шёл из самой гортани.
— Какие, в жопу, сны? — Ингвар выбрался из-под турьего меха и неуклюже встал. — Меня же ранили. Вот это от ножа, вот здесь проехался топор, вот это вот…
— Твоё хвастовство боевыми шрамами похоже на бабье нытьё, друг.
— Что это были за люди?
— Твои призраки. Может быть, в детстве над тобой издевались. Откуда я знаю, из какой тьмы ты соткал их образы. Может быть, из твоей злости? Или страха? Или обид?
От последнего слова подросток вздрогнул. И взметнул чёрные глаза на мужчину. В них не было укоризны или какого-то ещё чувства. Но читался вопрос: как можно такое говорить вслух? Как можно говорить мужчине о том, что он может обижаться? Какое оскорбление может быть хуже?
— Ты их победил. На этот раз.
— Будут ещё разы?
Рычащим тембром было сложно передавать какие-то эмоции, но в голосе дикаря послышалось сладостное предвкушение:
— О да. Будет ещё много битв. А чего ты переживаешь-то? Пока ты будешь жить у меня. Никуда не пойдёшь отсюда, пока не научишься убивать. Мы будем есть мясо татунки, рассказывать татанку. И учится убивать. Ты быстро научишься. Не делай такие глаза. Ты что, боишься на пытки опоздать? Там у тебя пройдёт несколько часов за это время.
— Ты Хорн?
— Нет. Но я твоё представление о Хорне.
