В темноте две огненные искры — глазки.
Ингвар медленно поднялся, едва не скуля от боли и всё же охнув, когда хрустнуло колено. Раз за ним пришли, пусть застанут с прямой спиной, а не скрючившимся. Ещё, чего доброго, решат, что он забился в угол.
Эта бессмысленная гордость уже столько испортила в жизни Ингвара, столько раз выходила ему боком и была настолько тяжелой и бесполезной ношей, что, пронеся её через всю жизнь, он особенно не хотел бросать сейчас. На финишной прямой этого бесславного пути. Ингвар усмехнулся.
Впрочем, и сама эта мысль тоже была насквозь пропитана гордостью.
Нормальный человек сбросил бы её, как вериги. И вздохнул спокойно.
Но только не он. Только не Ингвар. Нет.
Он выпрямился из последних сил.
После полной темноты пленника ослепил белый свет, хлынувший в темницу. Казалось, луна взошла прямо перед дверью. Нинсон даже попятился. Назло мучителям попытался открыть глаза.
Картинка проступала постепенно.
Источником света была маленькая луна на ладони бледной женщины.
Ингвар уже видел прежде люмфайры. Сферы из закалённого стекла, размером с грейпфрут. Труд алхимиков и колдунов.
Труд алхимиков — жидкость внутри, и заточение её в стеклянной сфере.
А труд колдунов— насытить эту жидкость оргоном. Напоить её энергией. Заставить сиять какое-то время. Чем сильнее колдун, тем дольше оргоновый светильник будет работать.
Колдуны и сами пользуются такими, и делают на продажу. Но только белые.
Красные люмфайры только для власти, для тиунов и службы поддержки.
Жёлтые закреплены за гильдией глашатаев. Почта, фельдъегеря, даже убер.
Зелёные продавали кому угодно, но за такие деньги, что с ними никто не ходил.
Лазурные оргоновые лампы были доступны только лекарям и высшей знати.
Фиолетовые могли приобрести только колдуны, и только показав стигм.
А белые были доступны всем. Белые шли на продажу. Стоили дорого и чаще использовались как наддверные фонари в дорогих заведениях. Но у барона Шелли имелась личная колдунья и собственная оргоновая лампа.
Поэтому Нинсона удивил не оргоновый светильник, а его цвет.
Он мог ожидать появления тиуна с красным люмфайром.
Мог надеяться, что ему пришлют лекаря с лазурным.
Но белый люмфайр? Здесь, в подземельях?
Обычная женщина? С маленькой луной на ладони?
Поэты часто сравнивали белые люмфайры с маленькой домашней луной — круглый шар белого, а точнее, даже серебристо-зелёного лунного сияния с дрейфующими мутными пятнами внутри, и впрямь напоминал луну.
Женщина прижимала к себе чёрную лакированную шкатулку. Судя по тому, как она её держала, шкатулка прилично весила. А зеркально-гладкие бочка норовили выскользнуть.
Женщина не двигалась. Игольчатые зрачки и задержанное дыхание говорили о том, что она и сама напугана и ничего пока ещё не видит в темноте. Тёмный платок, который сейчас лежал на полу, по всей видимости, был наброшен на люмфайр, а теперь соскочил, и женщина неожиданно ослепла.
Ингвар рассматривал её, не таясь.
Смущение ему уже отбили, а любопытство ещё нет. Великан любовался.
Всё в женщине было ладным. Каждая деталь. И лицо, и светлые, утонувшие в лунном свете глаза, и даже долговязая фигура. И запах, что окутывал её вещи. Всё это прекрасно сочеталось, но тем неуместнее это великолепие было здесь.
Запах раскалённого металла, дух свекольного самогона, вонь нечистот — да.
Голый, залитый кровью и желчью пленник в колодках — да.
Пьяный костистый дознаватель в грязной рясе — да.
Тупоголовый Мясник в заскорузлом фартуке — да.
Привкус человеческого страха и отчаяния — да.
Всё это было из одной пьесы.
И в сердце тьмы вдруг распустился колдовской цветок.
Словно выпала из ветхого томика ярко-алая шёлковая лента-закладка.
Она больше притягивала взгляд, чем сами страницы.
Бордовое шёлковое распашное платье благоухало каркаде.
Ингвар сглотнул кислый колючий комок. Все эти «к» першили в горле.
Сразу захотелось пить. Надо будет попросить женщину дать ему воды. Как только она оттает. Но та никак не приходила в себя, и Нинсон продолжал разглядывать её.
Высокий стоячий ворот из чёрных кружев, подчёркивающий линию шеи, переходил в декольте. В широких рукавах тончайшей работы митенки, кокетливо прячущие инсигнии. Видны лишь ухоженные бордовые ноготки. Кожаная безрукавка с твёрдыми треугольниками плеч. Корсаж с ремешками, широкий пояс, полный выверенной небрежности. Из-под пояса платье выходило уже двумя полами, открывая тяжелую короткую юбку и плотные штаны с бордово-чёрными узорами. Шнурованные сапожки для верховой езды с отчётливыми каблуками.
Из-за этой продуманной разношерстности, из-за открытого платья, корсажа на рубашке, юбки, надетой поверх штанов, образ женщины представлялся и очаровательным, и опасным.
Украшений не было, кроме костяного амулета на шее, который не подходил к этому наряду. Его и украшением-то нельзя назвать. Скорее уж, вибросвисток, шаманский талисман, череп диковинной птицы — всё сразу.
Косметики тоже не было. Кроме странной подводки глаз. Вычурной. Театральной.
Женщина опомнилась. Начала дышать.
