Овальный кабошон был тельцем паучка из белого металла. Лапки состояли из множества фаланг и напоминали пальцы скелета, но не человеческие, и не Лоа, а многосоставные пальцы.
Нинсон ожидал холодного прикосновения, но на ощупь эти пальцы-ножки были тёплыми, словно деревянными. Заканчивались шариками, из которых торчали острые коготки. Ими фибула и крепилась к доске.
Нинсон постарался выковырять фибулу из пазов. Ничего не вышло.
Поддел ножом, но клинок с лязгом соскочил. На доске осталась глубокая борозда, а на матовой поверхности фибулы ни следа.
Неужто стальбон? По крайней мере так казалось.
Материал, что твёрже металла, но подверженный колдовству, тёплый, как кость, но от огня не плавящийся. Звёздный металл лодок, на которых Мать Драконов спустила Лоа на Лалангамену.
Ингвар перевернул доску и постучал. Искалеченное плечо сразу же резануло болью, отдающей в локоть. Он сменил руки и похлопал ещё несколько раз. Надо было как-то достать эту проклятую фибулу.
Нинсон решил не бросать такое сокровище, даже если придётся утащить доску.
— Давай же, давай, — проскрежетал зубами Великан. — Чтоб тебя гигер сожрал! Ну! Игн, Гигн, Агн, Гагн!
Фибула упала в ладонь.
Уголёк с большим интересом подбежал обнюхать вещицу.
Призрак фамильяра топорщил усы, фыркал и чихал, будто сунул мордочку в мяту.
И вдруг Мортидо ожил.
Конечности свернулись. Получился перстень с крупным кабошоном. Когда створки сомкнулись, шарики на ножках щёлкнули, как два мощных магнита. Ингвар помнил этот специфический хлопок ещё с университетских времён.
Уголёк покосился янтарным глазом на Великана. Опасливо обнюхал лежавший на ладони перстень.
Мортидо можно надеть на любой палец. Подобно кольцам из саг, он менял длину конечностей, втягивая или удлиняя ножки, как жидкий металл с собственной волей. Или волей Ингвара?
«Игн-Гигн-Агн-Гагн», — выделяя каждое слово в заклинании, подумал Ингвар.
Он пожелал, чтобы у него в руке появился топор, но ничего не произошло.
Маленький топорик? Тоже нет.
Чтобы кольцо превратилось в нож? Нет.
Выпустило шипы?
Зажглось светом?
Поменяло цвет?
Пошевелилось?
Издало звук?
Без толку.
Кажется, единственным колдовским свойством перстня было умение менять форму. Оно плотно и мягко, как силиконовый каучук, облегало любой палец. Нинсон дал себе зарок на первом же привале заняться вещицей. Но сейчас было не до того.
На трёх пальцах Нинсона стояли инсигнии.
Глиф, похожий на забытую букву на мизинце.
Три тонких свадебных кольца на безымянном пальце.
Университетский Валькнут и экзаменационный Трикветр на среднем.
Оставалось только пристроить Мортидо на указательный палец правой руки.
Несколько раз сжал и разжал кулак, как делают латники, надев бронированную перчатку и затянув все ремешки. Почувствовал резкий всплеск. Оргон воспламенился.
Кипяток боли окатил Великана и, прокатившись по позвоночнику, больно ударил вниз живота, отдавшись в основании янь.
Через миг ощущения пропали.
Сначала болевые. А потом и все прочие.
Глава 44
Серемет Лагай
Ингвар пришёл в себя.
Кот, сплетённый из густого чёрного дыма, вылизывал его щёку длинным шершавым языком. Стоило только открыть глаза, Уголёк развеялся без следа.
Нинсон выглянул из палатки.
Сразу заметил в небе стражницу севера, которая соблазняла недалёкого волопаса на глазах у всей Лалангамены. В медвежий месяц, ранней весной, Большая Медведица была отлично видна. Именно она давала с небес команду медведям просыпаться, покидать берлоги. Она стояла в зените, показывая, что полночь недавно миновала.
У Ингвара не было ни одеяла, ни куртки. Так что он взял самый маленький коврик, из тех, что прижимали стенки палатки во время бури. Прорезал в нём дырку для головы, соорудив примитивную накидку.
Нинсон покинул берлогу. Напоследок ещё раз проверил Рутерсварда. Тот был без сознания и едва дышал. Ингвар прикоснулся ко лбу латника, прощаясь навсегда.
— До встречи на респе, старый друг. Покоя и свободы тебе. Гэлхэф!
Стекляшка в перстне превратилась в вишнёво-красный самоцвет.
«Колдовство»,— удовлетворённо подумал Нинсон.
Рутерсвард открыл глаза, будто бы прикосновение Мортидо придал ему сил:
— Умей поставить, в радостной надежде, на карту всё, что накопил с трудом, всё проиграть и нищим стать, как прежде, и никогда не пожалеть о том. Умей принудить сердце, нервы, тело — тебе служить, когда в твоей груди уже давно всё пусто, всё сгорело, и только воля говорит: «Иди!». Понял, сынок? Иди! Гэлхэф!
— Серемет лагай, старина. Серемет лагай.
Глава 45
Надёжный Замок
Ингвар бежал по полю.
Сто шагов бега, сто шагов ходьбы. Сто шагов бега, сто шагов ходьбы. Так учил Хорн.
Ни луны, ни Матери Драконов. Только тьма, пробиваемая всполохами молний.
Когда он начал задыхаться, перешёл на шаг. Лес был уже недалеко.
Нинсон отвернулся от очередного порыва ветра и брызг. Увидел, что за ним кто-то идёт. Таких светлых одежд не было ни у Жуков, ни у налётчиков. Человек подавал сигналы, размахивал руками.
Убегать? Возвращаться? Ждать?
