Сгущение народа вокруг фюрера как всегда достигало наибольшей плотности, тем не менее, Генриху удалось пробраться поближе к вождю и тот его заметил.
— Очень хорошо, Генрих, что вы успели на банкет во-время, — сказал Гитлер, пойдемте ко мне в кабинет, есть интересная и очень конфиденциальная информация.
По пути он зацепил еще несколько офицеров, и вот уже они уединились в зале, которую фюрер называл кабинетом. Все скромно, доспехи и мечи на стенах, из новшеств только интерактивная карта звездного неба и трофейные бластеры, захваченные со случайно сбитых летающих тарелок.
— Вы привезли еврея, дорогой Генрих?
Фюрер, как всегда, проявил великолепную память без колебаний захватил инициативу в разговоре.
— Да, мой фюрер. Но дело оказалось сложнее, чем мы ожидали.
— Что-нибудь не так? У вас сомнения в чистоте еврея? Мы все равно казним его, раз обещали гостям.
— Дело не в этом, мой фюрер. Еврей чистокровный. Но, как выяснилось из допроса, он владеет секретами рун. Мерзавец изучил руны в какой-то пещере, которую впоследствии разбомбила авиация вражеской коалиции.
Фюрер пристально посмотрел в глаза Гиммлеру.
— Пустяки, Генрих. Руны нам больше не нужны. Мы уже завоевали мировое господство. Бластеры и гравицапы, вот что нам сейчас надо. Еврей не представляет ценности.
— Но мой фюрер…
— Что подпитывает ваши сомнения? Его способности серьезны?
— Совсем нет. Так, детские фокусы. Двигает мелкие предметы, раскалил знак отличия на лацкане мундира, тот оставил след на сукне. Но обещает, что способен продемонстрировать большее.
— Дайте ка взглянуть.
Фюрер заценил потемнение под свастикой на лацкане.
— Я ничего не вижу. Мундир попал под дождь, сукно под металлом потемнело. Еврей парит вам мозги, чтобы отсрочить свой конец, делая это с присущей его жалкой расе мастерством. А по-поводу летающих предметов, то у вас галлюцинации, дорогой Генрих. Вам надо попариться в сауне или съездить на охоту. А закончить свой день офицера с новыми девочками, дочками персидского шаха. Говорят, они украсили бордель своей непревзойденной красотой, подняв его на новый уровень.
— Мой фюрер, я примерный семьянин, — засмущался Гиммлер.
— Пустяки, никто не узнает. Мы все здесь примерные семьянины.
Последнюю фразу услышали вошедшие в кабинет офицеры, которых впустил секретарь по знаку фюрера, и загоготали. Под их пошлые шуточки Гиммлеру стало ясно, что его доклад окончен.
— Времени у нас в обрез, — продолжил Гитлер…
Улучив удобный момент, Гиммлер решил навестить еврея.
Несчастный ждал своей участи в одиночной камере, с некоторой тоской разглядывая трещины в каменном полу.
Понаблюдав за узником через окошечко в двери камеры, Гиммлер отдал приказ тюремщику и тот впустил его вовнутрь.
— Как дела, еврей? — немного высокомерно спросил нацист размышляя, как преподнести узнику неприятную новость.
— Хорошо. А ваши, ваша… эээ… честь?
Без ответа Гиммлер пожал плечами.
— Я пришел, чтобы сообщить тебе не очень хорошую новость.
— Какую, ваша честь? Я готов к любым новостям.
— Завтра тебя вздернут.
Новость не понравилась Йоэлю.
— За что?
— За то, что ты еврей.
— А как же руны, мою способности?
— Они никого не волнуют. Гитлер сказал, что ты — ошибка природы. И потому тем более заслуживаешь смерти. Благодари еще, что тебя всего лишь повесят. А не затравят, например, собаками, чего ты вполне заслужил.
— Понятно, — задумчиво сказал Йоэль.
Вдруг он затрясся и вытянул руку в направлении Гиммлера.
— Что ты делаешь, презренный черт? — успел пробормотать нацист, чувствуя, как какая-то сила плющит его и размазывает по полу. Вырывает суставы, видоизменяет нос, скрючивает, растягивает голосовые связки, сужает и вытягивает лоб. Несколько минут — и второй Йоэль в костюме офицера CC валялся на полу камеры. Сам же еврей, спешно раздевшись, наоборот, приобрел практически портретные черты Гиммлера: арийский череп, стать, выработанную годами муштры. Легкий жирок в брюшке, волевой нос и твердое, с усмешкой, лицо.
«Скорей, скорей», — бормотал Йоэль, переодеваясь в одежду рейхсфюрера. Немного сморщившись, он не все же не смог заставит себя надеть трусы Гиммлера, оставив себе свои старые, заштопанные Сарой лохматые «семейные». С некоторой брезгливостью он напялил на Гиммлера свои лохмотья. Тот лежал в параличе, только моргал глазами. Пару раз Йоэль двинул рейхсфюреру в морду, чтоб придать естественность горизонтальному положению последнего, после чего на хорошем немецком приказал часовому, которой в это время приходил в себя от столбняка: «Ну-ка отопри! Да быстрее, болван!».
Часовой, чистокровный ариец, бесстрастно и расторопно отворил камеру. «Йоэль» к этому времени очнулся, и попытался вскинуться в гневной реплике.
— Их бин…
— Успокой его, — не глядя приказал «Гиммлер», и не оборачиваясь вышел из камеры, слыша за спиной тупые удары тяжелых кулаков охранника.
