Дети начинают заходить внутрь. Один ряд исчезает за другим, и двор постепенно пустеет. Ряд Хорхе скрывается за розовыми дверьми предпоследним.
– Отец забрал у меня ребенка. А я даже не сопротивлялась. Для меня тогда это было облегчением. Я хотела лишь упиваться своей болью и чувством вины. Прошло уже три года, а мне до сих пор кажется, что так проще всего.
Антония сморит на опустевший двор. Как и все школьные дворы, с уходом детей он превращается в серую тоскливую площадку.
– Я могу видеться с ним не чаще одного раза в месяц, причем не наедине. Отец говорит, что я должна пройти курс психотерапии, чтобы мне можно было доверять. Я его не осуждаю. К счастью, в этой школе мне разрешают смотреть на моего сына из окна при условии, что отец никогда об этом не узнает.
– Они так его боятся? А что он им может сделать?
– Ну для начала отобрать у них лицензию.
Джон прыскает со смеху.
– Он что, министр образования?
– Хуже. Он посол Великобритании в Мадриде. А это британская школа…
– Ну хотя бы ты можешь видеть сына.
– Да, одно время мне этого хватало. До определенного момента.
– И что же такого произошло потом? – спрашивает Джон, на самом деле имея в виду следующее:
Антония качает головой. Это священное место.
– Здесь я не хочу об этом говорить.
Готовить Джону Гутьерресу нравится.
Они оба умирали от голода, и Антония предложила пойти в какой-нибудь ресторан пообедать. Джон ответил, что в Мадриде в этот час нигде нормально не поесть; а Антония ему: много ты понимаешь; а Джон: а ты вообще в кулинарии не разбираешься; а Антония: да лучше, чем в Мадриде, ты нигде не поешь; а Джон: а тебе-то откуда знать, если еда для тебя на вкус как картон? В итоге они отправились домой к Антонии, так и не выяснив, у кого крепче яйца. Предварительно зашли в супермаркет на первом этаже: взяли сетку картофеля, луковицу, бутылку оливкового масла, полдюжины фермерских яиц (вот эти и оказались крепче).
И вот Джон снимает пиджак, подворачивает рукава, моет руки. Затем чистит картошку и нарезает ее тонкими ломтиками. Разогревает на сковороде оливковое масло, следя при этом, чтобы оно не слишком раскалилось. Выкладывает картофель, оставляет жариться двадцать минут. В это время шинкует лук и обжаривает его на отдельной сковородке до прозрачности. Перекладывает картошку в сито, давая маслу стечь. Отставляет ее в сторону, чтобы немного охладить. Затем раскаляет масло до адского пекла, и вновь выкладывает на сковороду картофель. Весь секрет в двойной обжарке. И теперь Джон выходит на финишную прямую. Он аккуратно взбивает яйца до получения однородной массы. Вынимает из сковороды картофель – хрустящий, с румяной корочкой. Дает маслу стечь, слегка промокает его бумажной салфеткой. Дает ему немного остыть, чтобы яичная масса при контакте с ним мгновенно не загустела. Затем вливает яйца в картофель и слегка его приминает, чтобы он пропитался жидкостью. Выкладывает все на сковородку к луку. Когда края запекаются, он переворачивает тортилью с помощью тарелки. Критический момент. Нужно хорошо посолить. И все, можно подавать.
Антония нарезает тортилью, сердцевина слегка растекается жидким золотом. Пробует.
– На вкус как картон, – говорит она с набитым ртом.
– Да пошла ты, Скотт.
На самом деле, это лучшая картофельная тортилья, которую Антонии доводилось есть за всю свою жизнь. Просто она об этом не знает из-за своей аносмии. Зато Джон это знает и потому уплетает за двоих. Он съедает три четверти, добирая хлебом растекшуюся начинку. Они оба стоят на кухне и по очереди отщипывают по кусочку: сесть-то некуда. После тортильи – кофе из капсул Nespresso.
Из кухни они перебираются в гостиную и садятся на пол. Сквозь окошко просачивается дневное солнце. И в луче света танцуют миллионы пылинок.
– У тебя на редкость уютный дом, – говорит Джон, показывая на голые стены и пустое пространство вокруг.
– Когда это случилось с Маркосом, я решила от всего избавиться, – чуть слышно отвечает Антония. – Оставила только самое необходимое.
Она сейчас кажется еще более хрупкой и уязвимой, чем обычно.
– Вы с ним были очень близки.
– Мы и сейчас с ним близки. Маркос – он особенный. Он скульптор. И знаешь, он такой ласковый, такой милый…
– Как вы познакомились?
– В университете. Я училась на филологическом факультете. А он на факультете изящных искусств. Мы встретились на дне рождения одной общей подруги. Мы с ним тогда разговорились и так с тех пор и не можем наговориться. Через неделю я переехала к нему жить.
– Ты говорила мне, что это здание принадлежит ему?
