Антония чувствует, что ее глаза слипаются, а голова начинает кружиться. Ментор вновь изменил уровень кислорода в помещении. Она думает, а не пора ли ей со всем этим покончить, бросить все это раз и навсегда. Проводить больше времени с Маркосом. Пусть даже он с большим пониманием относится к ее постоянному отсутствию, поскольку знает, что ей этого хочется, ей это нужно.
Или, скорее, он так предполагает. Потому что порой она чувствует себя настолько усталой, что даже сама уже не знает, зачем ей все это надо.
А Ментор каждый день твердит ей о том, что она должна полностью реализовать свой потенциал.
– Ты можешь пойти еще дальше. Ты можешь зайти так далеко, как никто другой, – сказал он ей. – Ты хочешь этого?
Антония хочет этого.
– Способ есть, но будет непросто. Очень непросто. И ты станешь другой.
Антония соглашается без особых раздумий. Подписывает документы, которые ей дают, обязуется провести несколько месяцев вдали от семьи. Поначалу ее переполняет энтузиазм. Она думает о том, что впервые в жизни переступит порог двери, ведущей в неизведанное пространство.
И вот прошло несколько дней.
И теперь она уже ни в чем не уверена.
Антония всегда была особенной. С самого детства.
В эти последние дни ей в голову все чаще закрадывается одна мысль, расползается в ее сознании, словно ужасная протечка на потолке.
Возможно, быть особенной – это не то, чего она хочет. Возможно, то, чего она на самом деле желает, – это как раз таки быть менее особенной.
Менее особенной и более счастливой.
– Ментор, я… – начинает она.
Но не успевает закончить фразу. Пути назад больше нет. Дверь открывается, и в помещение входят три человека в голубых комбинезонах. Антония с недоумением поворачивается к ним, но дать отпор не успевает. Один из них хватает ее за плечи и сбивает с ног, другой прижимает ее голову к полу.
Третий человек в голубом комбинезоне (женщина) держит в руке шприц.
Глядя на нее, Антония дрожит от ужаса. Она всегда испытывала животный страх перед иглами. Боль во всех своих проявлениях пугает ее, однако иглы занимают в ее классификации самых жутких вещей первое место.
Это называется трипанофобия. Но не суть.
Невероятные возможности мозга Антонии сходят на нет перед перспективой боли.
Кожа – самый большой орган нашего тела, хотя мы нечасто думаем о ней как о самостоятельном органе, скорее, как о чехле, защищающем наш организм. А она между тем являет собой два квадратных метра, усеянных нервными окончаниями. Плюс-минус сто миллионов рецепторов.
Если бы они могли одновременно закричать от стресса, которому их подвергают, это было бы очень, очень громко.
В кабине наблюдения (они уже не в университете Комплутенсе, а в гораздо более укромном, секретном месте) Ментор разговаривает с восьмидесятилетним трясущимся старичком в клетчатом пиджаке. Старичок лысый и наполовину ослепший. Вид у него не очень. Складывается впечатление, что он одной ногой стоит в могиле, а другой на банановой кожуре.
Но не стоит судить о нем по внешнему виду. Потому как он, возможно, самый выдающийся нейрохимик своего поколения. И его имя наверняка вошло бы в список кандидатов на Нобелевскую премию, если бы он не был малость неуравновешенным.
– Не думайте, что я спокойно к этому отношусь, доктор Нуно.
Доктор прислоняет к стеклу руку, усеянную варикозными венами, – словно фиолетовыми грозовыми молниями. Постукивает по стеклу пальцами, издавая при этом своими длинными крепкими ногтями неприятный скрежет. И, прежде чем ответить, наблюдает за тем, как женщина вводит шприц в руку Антонии.
– Она ведь все подписала, разве нет? К тому же, все именно так и должно происходить. Страх и тревога субъекта способствуют выработке норадреналина в мозговом веществе надпочечников. Это повысит эффект от вводимого вещества.
Ментор выключает интерфон, чтобы не слышать криков Антонии.
– Разумеется, мы в некотором роде стреляем из пушки по воробьям. Одной-единственной капли вещества, вводимого непосредственно в гипоталамус, вполне бы хватило. Но ввиду того, что субъект должен оставаться в сознании и что малейшая ошибка при вводе иглы может стоить ему жизни, мы не рассматриваем такую возможность. Особенно если учесть, что субъект, похоже, не слишком готов к сотрудничеству.
Антония за стеклом по-прежнему дрыгается, сучит ногами, пытаясь вырваться. Женщина уже сделала ей первую инъекцию и приступает ко второй.
Брыкания усиливаются.
– Вы уверены, что это безопасно? – спрашивает Ментор, отводя взгляд.
Можно было бы предположить, что после многократного проведения этой процедуры в дюжине стран доктор Нуно уже устал объяснять одно и то же. Но нет, он делает глубокий вдох и заводит свою волынку:
– Изобретенное мною вещество – это апофеоз жизни, посвященной нейрохимии.
