Хорошо, что Джерард взял с нашего обеда несколько мясных кусочков, восстанавливая этим мир с собакой и своей совестью. Я начал гладить псину, потому что обожаю собак. Всегда мечтал завести не меньше дюжины, но куда мне…
- Пойдём домой, мальчик? Или поиграем еще немного? – спросил Майки, на что пёс согласно тявкнул.
Оба брата счастливо бегали по обширной зелёной поляне соседки Елены, Арчи носился за ними, пока кто-то не перекидывал мячик мне. Пёс с радостью разворачивался и нёсся на меня, устрашая раззявленной пастью. Он вызывал только восторг и восхищение в моей душе ярого собачника.
Я плохо помнил, как и когда всё-таки оказался в «жуке» Елены, зажатый по обычаю с обеих сторон братьями Уэями. Машина миновала Ашбери и стенд, желающий всем доброго пути и быть внимательными. Мы определенно ехали не слишком долго, но Майки уже вовсю спал, пуская слюни на моём плече, как и Торо похрапывал на переднем сидении перед ним.
Я ощутил, как вдруг тёплая рука Джерарда опустилась на моё бедро и замерла в ожидании. Тепло, почти что жар чужой руки заставлял меня дрожать, ожидая какого-нибудь продолжения… Уэй дразнил, и мне не нужно было видеть хитрое его лицо при этом – я знал его, как облупленного.
Наконец, наши пальцы сплелись. Я никак не мог привыкнуть к подобному и вздрагивал каждый раз от этих независимых и ласкающих прикосновений. Джерард точно знал, что нужно делать, чтобы довести меня до ручки. Подушечки его пальцев водили по моей ладони, забирались между фаланг и неторопливо поглаживали, заставляя новые и новые волны жара подниматься снизу живота. Я не собирался проигрывать, закусывая нижнюю губу и блаженно улыбаясь.
Всего два с лишним часа пути на машине, и мы вернёмся домой – в наши комнатки, кровати, диваны, ванные, чтобы жить прежней жизнью. Получится ли у нас? Кто знает… Лично я верил в лучшее.
====== Глава 40. ======
Иногда у времени есть странное противное свойство. Порой оно растягивается подобно комку жевательной резинки у тебя во рту. Вот ты решаешь надуть пузырь, дуешь, дуешь, и он уже почти с твою голову. Кажется, что он может стать бесконечно огромным, – так и с отрезком времени. Совершенно одним и тем же, как и комок жвачки. Несколько дней в апреле, всего несколько дней выжглись у меня на сердце раскалёнными цифрами, знаками, сладко тянущими шрамами. Они были потрясающи, они запомнились и растягивались в моём сознании на целые месяцы обычной жизни.
А потом – хлоп! – и всё твоё лицо вместе с щеками, носом, глазами и подбородком – в розовой жвачке. Этот тихий хлопок как стартовый выстрел для грёбаного времени, и хоть по сути оно – всё тот же комок жвачки, оно больше не тянется. Оно лопнуло, прорвалось и понеслось. И ты ничерта, ничерта толком не помнишь из целого месяца.
Так для меня пронёсся апрель с того момента, как мы вернулись из Ашбери. Ашбери… Я порой одергивал себя, застукивая на том, как мысленно прокатываю название этого городка по гортани, подкидываю корнем языка и чуть прихватываю губами напоследок. Как полнейший влюблённый почти-не-девственник.
Я отчётливо помню, что по вечерам вместо того, чтобы готовиться к всё ближе маячившим проверочным тестам, я писал до ужаса сопливые тексты. Там то и дело мелькали пафосные и, как мне тогда казалось, очень чувственные, сильные рифмы типа «любовь – кровь» или «смотри – умри», и это первый исписанный мой блокнот, которых после было великое множество, за содержание которого мне откровенно стыдно. Но с другой стороны – чёрт, что вы хотите от влюблённого шестнадцатилетнего парня в сезон почти начавшейся летней лихорадки, когда крыша медленно едет от всё более оголяющихся тел вокруг, от жары и собственного либидо, которому достаточно лишь шепнуть на ухо что-нибудь пошленькое, как оно тут же отправляет твоё тело в нокаут вкупе с образовавшимся стояком.
Для меня волшебным словом было имя. И название города. Мои щёки и уши непроизвольно розовели, а взгляд туманился, когда либо одно, либо другое озвучивалось в моём присутствии. Особенно часто меня подкалывал этим Майки – весь остаток апреля – когда замечал, что я зависаю. Но Майки был единственным, на кого я просто не мог злиться. Потому что я знал, что он знал. И между нами установилось какое-то негласное тайное братство, которое автоматически выделяло младшего Уэя из других. Что уж там, я тоже нёс на себе кое-какой груз его тайн. Мы оба были хороши, и это сказывалось на наших отношениях – между прочим, чисто дружеских. Майки был очень важен для меня, и совершенно не потому, что я пытался разглядеть в нём что-то от Уэя-старшего. Он просто оказался тем человеком, который должен был быть рядом в то время. И он был.
