Это всё зашло настолько далеко, что волна, накрывающая его, была сейчас почти на самом пике. Он желал его. Сильно, грубо, жарко, желал до того, что иногда хотелось разорвать на кусочки, лишь бы сделать частью себя. Поглотить, присвоить, вжать в поверхность своего тела, чтобы кости затрещали от этого. И в те короткие невыносимые мгновения их объятий Джерарду приходилось тяжелее всего – сдержаться, чтобы не вцепиться зубами в шею, в невинно торчащее ухо, чтобы не сломать его рёбра своими руками. Он осознавал, что эти чувства меньше всего походили на любовь. Это была дикость, это была одержимость – запахом, видом, звуком голоса. Джерард иногда думал с горькой улыбкой, надрачивая себе после очередной тесной встречи с Фрэнком, насколько бы этого парня испугало то, что творится в его голове, если бы он мог услышать отголоски этих мыслей. Разрядка приносила лишь короткую передышку, небольшой тайм-аут перед тем, как волна начинала накрывать его снова.
Но потом вдруг Фрэнк открывался с другой стороны. Отстаивал свою точку зрения, плакал, дрался, говорил невыносимо честные и искренние слова, которые пугали… И дикая волна опадала сама собой, потому что Джерард плавился от нежности, накатывающей в такие моменты, и, опомнившись после, принимался оборачивать все эти чувства в ещё большее количество экранирующих слоёв, чтобы ничего, ни одно малейшее их проявление не вылезло наружу, не засветилось в глазах, не отразилось в лице… Это было бы концом. Если он сорвётся – даже страшно представить, что случится. Нет, он не переживал за Фрэнка, этот парень мог за себя постоять. Но это было бы концом его личности, концом всего того, чему он учил себя с детства. «Твоя внутренняя жизнь никого не касается, – сказала как-то мама маленькому Джерарду, сидя за столом с длинной тонкой сигаретой в губах и просматривая отснятые отцом проявленные плёнки через лупу, выбирая удачные кадры. – Поэтому она и называется «внутренняя», уяснил?». О, он очень хорошо уяснил это тогда и с годами стал мастером внешнего контроля. И никого не должно было касаться то, что происходит у него внутри. Это – его личная жизнь. Внутренняя жизнь.
Возвращаясь к книге барона Олшеври, которая так напоминала кинокартины старых мастеров, – она захватила сознание Джерарда, и его мозг на-гора выдавал ему сюжеты, где так или иначе фигурировали вампиры, клыки, укусы и струйки крови, стекающие по напряжённо вывернутой шее. В этом не было ничего странного, более того, такое положение дел было привычным и обыденным – пища, поступающая извне, будь то впечатления, ощущения, любые эмоции, встречи, события, – всё это заставляло его мозг работать и взрываться образами, которые он не мог не зарисовывать. Они терзали его голову изнутри, стучали, вопили, плавили извилины, грызлись между собой за первенство… Он и рад был бы просто забыть, не думать, заняться чем-то другим, но не мог. Потому что иногда это всё ощущалось почти физической болью. Единственно возможное спасение от этих незваных жителей его черепной коробки было давно найденным и опробованным – это взять лист, взять карандаш (фломастер, маркер, ручку…). Лечь или сесть, встать на голову – это не имело никакого значения, если при этом он мог водить карандашом по листку, переселяя очередного счастливца из своей головы на обманчиво надёжную бумажную поверхность.
После того, как он заканчивал с этим, вопли и терзания изнутри на какое-то время прекращались, и на смену им приходило такое недолгое, такое хрупкое спокойствие, в первые моменты которого чаще всего Джерарду хотелось просто лечь на пол, раскинуть руки в стороны и долгим, глубоко осмысленным взглядом, не мигая, смотреть в потолок. Чувствовать, как время течёт вокруг него, огибая, будто он – большой каменный валун посередине русла горной реки. Беспокойная, бесконечная вода обтачивает его края, делая гладкими и скользкими, но суть камня от этого не меняется – он спокоен. Он неподвижен. И самое важное – внутри него тишина. Это недолгое состояние покоя Джерард ценил больше всего.
Помнится, раньше он даже пытался насильно ограждать себя от лишних мыслей, эмоций и переживаний, подолгу не выходя из дома, запираясь в комнате и пытаясь быть пустым настолько, насколько это возможно, чтобы голова была бесконечно звенящей. Но через какое-то, довольно продолжительное, время он почувствовал, что эта звенящая пустота сводит с ума гораздо сильнее, чем истошный вой образов, просящих выйти на бумагу. От них было спасение, а от этого звона – нет. И Джерард снова начал впускать в свою жизнь книги, музыку, общение, встречи и события. Где-то через полгода после этого и случилась их встреча с Фрэнком. Стоит ли говорить о том, что сейчас он почти не выпускал из рук предметы для рисования, всё свободное время одного за одним выселяя из своей головы её навязчивых обитателей?
