— Галь, да ты не думай ничего плохого. Там, в подсобке, тепло, светло. К тому же есть где поспать, туалет и умывальник, опять-таки, рядом. Телик какой-никакой имеется…
Галина задумалась.
Вроде бы Александр сказал сейчас простые слова, ничего особенного. Женька запил, живет — бог знает где. Общается с какими-то непонятными людьми и напрочь про нее забыл… Казалось бы, ну и черт бы с ним! Пошел бы он куда подальше, мелкими шагами… Но что-то в этом рассказе ее насторожило. Чутким ухом лингвиста она почуяла неестественность речи и какой-то подвох, скрытый за простыми словами. Правда, она никак не могла понять, что именно здесь не так.
«Вроде все обыденно и безобидно, но почему я ощущаю столько скрытой угрозы?.. Пожалуй, не буду гадать. В любом случае во всем можно разобраться на месте», — приняла она непростое для себя непростое решение.
— Саш, а где находится этот крематорий, в котором работает твой батя?
— Да тут недалеко, — уклончиво ответил Колкин. — На машине минут за пятнадцать-двадцать легко доберемся, если в пробке, конечно, не станем.
— На машине? — удивилась Галя.
— Да, на машине. Видишь, вон там, за деревьями, моя девочка выглядывает?
Галина взглянула в ту сторону, куда указывал рукой Александр, и увидела стоящий неподалеку автомобиль красного цвета.
— Хорошо, поехали, — решительно заявила она, но сразу уточнила: — Только, пожалуйста, без глупостей. И очень надеюсь, что ты не соврал, и твои слова не были банальной местью или глупым розыгрышем.
— Эх, Галчонок, какие могут шутки, когда во рту два зуба, — ответил очередной отцовской присказкой Колкин, хотя и сам до конца не понимал ее истинный смысл.
Впрочем, зачем все на свете понимать? Только время попусту тратить. Получать от жизни удовольствие — вот что самое главное, а остальное — лишь пустой треп.
— Свет, ты только посмотри! Вот тебе и Галочка-недотрога… Женьки мозги полгода пудрила, а сама тем временем жениха на красном «Фокусе» нашла. Вот шустрая какая!
Две девушки в одинаковых зимних куртках, различающихся лишь оттенками серого цвета, стояли на противоположном берегу пруда и с любопытством рассматривали удаляющиеся от них фигуры.
— А ты завидуешь ей, что ли? — насмешливо поинтересовалась другая.
— Нет, ты чего?! Мне Женьку жаль. Он вторую неделю в университете нос не кажет. А все, наверное, из-за этой рыжей…
— Так… — протянула подруга, — а у нас, как я вижу, приступ ревности намечается?
— Да какая там ревность, Свет. Так, жаль его, парень-то он симпатичный…
Слегка улыбнувшись, она подмигнула подруге, и обе двинулись по тропинке вдоль пруда.
«Разбежавшись, прыгну со скалы…» — с упоением вытягивал Колкин песню группы «Король и шут», разглядывая со всех сторон керамическую урну для праха.
Это был уже второй экспонат в недавно начатой им коллекции. Первым стала урна с прахом Евгения Грачева, студента-третьекурсника филфака МГУ.
«Вот, дорогие мои, Галина и Евгений, теперь вы навсегда будете вместе. Ведь так, Жека? Ты этого всегда хотел?..» — осклабился маньяк и противно захихикал.
Во рту несостоявшегося доморощенного комика дымился любимый «Camel» без фильтра.
Сегодня с раннего утра он начал основательно «закидываться колесами», как сам же заметил: «Совсем не по-детски». А потому ближе к обеду обдолбаный амфетаминщик достиг такой степени драйва, что позабыв о всякой осторожности, решил прокатиться по местам «боевой славы». Говоря обыкновенным языком, его невыносимо сильно тянуло оказаться в районе МГУ и попробовать найти там очередную рабыню.
Тот кайф, который он получил во время убийства влюбленных, и та эйфория, которую он испытал, когда сжигал их трупы в печи, не отпускали его до сих пор. Озверевший маньяк, окончательно слетев с катушек, как зверь-людоед, вкусивший человеческой плоти, жаждал лишь одного. Его с головой накрыла необузданная тяга убивать. Сопротивляться ей он был не в силах.
Под непрерывным воздействием наркотиков Колкин стал терять человеческий облик, все больше и больше превращаясь в обезумевшего волка-оборотня из своих любимых ужастиков.
«Ууууу! — завывал он на всю квартиру, представляя себя в этой роли. — Я уже идуууу! Кто следующий?»
Вдоволь наигравшись с прахом, он поставил погребальную вазу обратно в старенький сервант, и закрыл стеклянную дверцу.
