Ликаны заняли позицию против солнца. Патрик их не видит. Даже прикрыв глаза рукой, не может толком ничего разглядеть: только вспышки выстрелов, похожие на пятна. Вроде бы нападающие и сверху, и снизу: устроились на краю ущелья и спрятались под завалом из камней. Невозможно сосчитать, сколько их — дюжина или дюжина дюжин?
«Крыса в мешке, — думает Патрик. — Мы сейчас как крыса в мешке».
Где-то в передней части колонны Дэкер выходит из-под прикрытия бронемашины и выпускает ракету. Та с шипением, потрясая огненным хвостом, будто шутиха, летит вперед и ввысь и врезается в каменную стену.
От грохота закладывает уши. В ущелье вспыхивает огромный огненный шар. На ликанов сыплются обломки скалы. Гэмбл пытается вспомнить, чему их учили. Как вести огонь с земли, из-под прикрытия, лежа с упором. Как стрелять то быстро, то медленно, оценивать каждую очередь, вычислять, попал или промахнулся. Быстро обнаруживать цель, а если быстро обнаружить не удалось — систематически прощупывать территорию, использовать поиск в перекрываемых полосах, обстрел на пятьдесят метров, на сто, сто пятьдесят. Все эти сведения крутятся в голове, и несколько мгновений он совершенно не может двинуться с места.
Только не это. Опять. Тот самый страх. Как тогда в самолете. Сковывает руки, парализует ноги, перебивает дыхание. Он весь превратился в клубок нервов, тело отказывается повиноваться. Патрик скорчился за колесом вездехода, отчаянно проклиная свое оцепенение. Тело словно кто-то подвесил на крючках.
Мерно стучат капли. Он оглядывается: это кровь капает из открытой дверцы. Кровь убитого Тревора. Она стекает на снег и образует там красное пятно, точно как в тесте Роршаха. Что он видит? Свою собственную смерть, которая непременно наступит, если и дальше беспомощно валяться тут.
Внезапно напряжение отпускает, раз — словно хрустнула костяшка. Патрик поддергивает повыше ремень автомата, щелкает предохранителем, упирает приклад в плечо, встает и выпускает двадцать очередей в направлении каменной насыпи. Потом снова падает в снег и приказывает себе: дыши, дыши. Воздух горячий и пропах дымом.
Рванула граната. Стены ущелья содрогаются, а взрыв отдается в костях. Сбоку от Патрика кто-то выпустил несколько очередей, с другой стороны — тоже. Словно раскаты грома перекликаются друг с другом. Слышно, как пули с визгом отскакивают от металла. Дэкер зовет Патрика по имени, велит пробираться вперед. Гэмбл выравнивает дыхание и вылетает из-под прикрытия вездехода. Но быстро бежать не получается: снег замедляет движения, ноги скользят по наледи.
Сверху на краю ущелья на фоне полоски голубого неба вспыхивает нечто вроде молнии. Патрик успевает сделать еще три шага, и тут поспевает гром. Впереди разверзается земля, словно от жара вулканического пламени снег обращается в пар. Патрика подбрасывает, как невесомую куклу. Взрывной волной срывает шлем и ботинок. Пролетев около десяти футов, он падает на землю, и мир мгновенно окрашивается черным, а потом снова становится белоснежным.
Долгое время Патрик просто лежит, не в силах сдвинуться с места. Он видит небо и покрытую снегом скалу. На ней торчит нечто вроде дерева — черный силуэт на фоне бескрайней голубизны. Как же оно зацепилось на такой высоте?
А потом дерево приходит в движение. Это не ветка, а рука. И она подает какой-то сигнал тем, кто внизу. Дерево, оказавшееся вовсе не деревом, исчезает. Это облаченный в черное ликан, черное пятно на фоне солнечного дня.
Перестрелка продолжается. Патрик не знает, как долго. Но зато он знает, что скоро все закончится. Если через несколько минут он все еще будет жив, а ликаны решат обыскать трупы, порыться в карманах у погибших и подобрать оружие — ему точно конец. Автомат лежит совсем рядом, но Патрику не дотянуться. Он не чувствует рук. Силы воли, да просто сил, чтобы пошевелиться, уже нет. Что-то случилось с плечом. Там раскаленным шаром из ядовитого газа бешено вращается красная планета.
Постепенно тело сковывает холодом. Пахнет кровью и оружейным дымом. Шок — вот как это называется, но что толку от названия. Перед глазами все плывет. Может, у него со… сотрясение? Слово не желает правильно складываться в голове: сокрушение, соглашение, сопряжение? Может, у него сопряжение?
С каждой минутой думать все труднее, сознание, словно оконное стекло, покрывается изморозью. Патрику так хочется сказать хоть кому-нибудь: «Видите? Вы видите? Какой же из меня Чудо-мальчик?» Но говорить некому. Через какое-то время он осознает, что ущелье погрузилось в тень, солнце опустилось ниже. Скоро ночь. А ночью надо спать. Болтаясь между сном и явью, Патрик еще успевает подумать: как похож снег на мягкую подушку, нужно хоть чуточку отдохнуть.
