Гэмбл выкатывает мотоцикл во двор, открывает топливный кран, поднимает воздушную заслонку, ударяет ногой по кикстартеру, переключает сцепление. От громкого рева двигателя наверняка все переполошились. У него в запасе лишь пара минут: чистильщики уже бросились искать незваного гостя.
Патрик медленно и осторожно выезжает на улицу и едва не падает. Теперь вперед. Выбравшись на шоссе номер сто двадцать шесть, он увеличивает скорость до семидесяти миль в час, потом — до восьмидесяти, девяноста. Мир превращается в расплывчатое цветное пятно, и Гэмбл на мгновение забывает, кто он и где находится.
За городом на шоссе сквозь асфальт пробивается трава, на заросшей поляне для гольфа лежат олени. Природа берет свое. Патрик слышал разные истории. Про то, как по ночам водопад Малтнома испускает красное свечение, будто кровоточит сама земля. Как абсолютно лысые еноты переворачивают мусорные баки и роются в кухонных шкафах. Как по заброшенным городам шастают пумы с огромными клыками. Как на фоне луны мелькают тени похожих на птеродактилей птиц. Как гигантский медведь-альбинос размером с грузовик точит когти о телефонный столб.
А еще собаки. Теперь они сбиваются в стаи, живут в лесу или селятся в заброшенных домах. Преспокойно нежатся на диванах и кроватях, куда их раньше не пускали из-за грязных лап. И неподалеку от Приневилля одичавшие собаки действительно выскакивают на дорогу из зарослей можжевельника, привлеченные отдающимся от стен ущелья громким гудением двигателя. Звери склонили головы, навострили уши, словно услышав чей-то зов. С демоническим воем темные тени бросаются вслед за мотоциклом. Клацают зубы. Патрик отбивается ногами и едва не падает. А из леса выскакивают все новые — похоже, всего их в стае не меньше четырех десятков. Будто полузащитник в американском футболе, Гэмбл раз за разом уклоняется и все выше взбирается по извивающемуся серпантином шоссе. Наконец ущелье осталось позади, впереди раскинулся пустынный округ Крук. Когда-то в незапамятные времена все это находилось под водой. Патрик слезает с мотоцикла и смотрит, как внизу в нескольких сотнях футов мчатся по его следу серые, черные и коричневые псы.
Последний раз он видел мать на Рождество. Как раз перед отправкой в Республику. Бульшую часть отпуска Патрик тогда провел за столом. Уплетал все подряд: булочки с корицей, мясной рулет, запеканку из спаржи — понимал, что ему теперь еще долго придется довольствоваться лишь скудным ассортиментом армейской столовой.
— Обязательно возвращайся, сынок. Ты должен вернуться, — снова и снова повторяла мама.
В аэропорту, где Патрику предстояло сесть на самолет до Лос-Аламитоса (это в Калифорнии), мать яростно трясла его руку, словно не хотела показать свои чувства, а потом не выдержала и обняла. Грустно улыбнулась и погладила по щеке.
— Боишься?
— Конечно боюсь.
Да, раньше он боялся, но теперь уже нет. Орган, отвечающий за страх, атрофировался. Гэмбл постоянно прислушивается к себе, но, насколько может судить, с самого возвращения из Республики ему ни разу не было страшно. Или грустно, или радостно. Чувства смерзлись в непробиваемую броню.
Поэтому сейчас, когда его желудок болезненно сжимается, Патрик удивлен. Он подъезжает к маминому дому. Из-под колес мотоцикла вылетают камешки. Да, Патрик боится, именно так. Долго-долго в нерешительности стоит на крыльце, уставившись на дверь, и не знает, что предпринять. Осторожно заходит, стараясь не потревожить воцарившуюся внутри могильную тишину, лежащую повсюду пыль. Счетчик Гейгера показывает тысячу микрорентген в час.
Патрик обходит комнату за комнатой. Вот сейчас за следующей дверью он увидит маму. Но ее нигде нет, и вместо облегчения Гэмбл испытывает только нескончаемую муку, словно пациент, которому медсестра раз за разом тычет иголкой в сгиб локтя и никак не может попасть в вену. Он забирается на мотоцикл и едет через Олд-Маунтин, мимо свалки, в тот заросший лесом район на окраине. И там находит ее.
Маму и ее друга-врача повесили рядом. Ее можно узнать только по остаткам одежды. Кожа почернела, труп основательно расклевали птицы. Веревка привязана к толстой ветке можжевельника. Мертвая женщина чуть раскачивается на ветру, и точно так же раскачивается голова врача, похожая на чудовищное украшение. Шея сгнила, а тело давным-давно свалилось на землю и лежит на дорожке небольшой кучкой костей, прикрытых обрывками ткани цвета хаки. Пахнет тлением.
На двери гаража кто-то написал краской из баллончика большими черными буквами: «Ликаны, горите в аду». А чуть ниже, помельче: «Искренне ваши, Американцы».
Патрик всхлипывает, но вместо рыдания из горла вырывается кашель. А потом его будто рассекает трещина, так бывает со скалами, когда внутри у них замерзает вода. Он плачет. Дотрагивается рукой до глаз, словно хочет остановить слезы. Как ужасно чувствовать себя таким слабым и беспомощным. В ярости Гэмбл бросается на куст можжевельника и пинает его ногами. Прямо на плечо ему падает зацепившийся в ветвях сук. Синяк заживет еще не скоро.
