Когда начинается окопная жизнь? С марша после скорой выгрузки из эшелона? С момента занятия исходной позиции или с подготовки этой позиции к обороне? Или она начинается уже со сборного пункта, когда вчерашний сугубо гражданский человек сегодня становится пехотинцем. Он под роспись получает рубаху нательную или майку, кальсоны или трусы, портянки бязевые или фланелевые, гимнастерку с петлицами и шаровары х/б, сапоги кирзовые или ботинки с обмотками, пилотку, шинель или телогрейку, поясной ремень, комплект винтовочных подсумков, каску, малую саперную лопату в чехле, вещевой мешок, флягу в чехле, котелок, ложку и кружку, противогаз в сумке, две кожаные патронные сумки, в которых 4 обоймы, всего 20 патронов для винтовки Мосина, гранатный подсумок под две ручные гранаты – РГД-33 или Ф-1.
Осенью-зимой удобнее бегать в сапогах, грязь не страшна. Летом – только в обмотках, так как ноги в голенищах не потеют. Ботинки с обмотками удобнее. Например, ручей можно перемахнуть, не промочив сам ботинок, а только верхний слой обмоток. В обмотках, когда ползешь, внутрь ни камней с землей, ни снега зимой. Обмотки намотать – секунды. В сапог если залил водой, то все. Сапог может в грязи слететь с ноги… В ботинках на дальние расстояния шагать легче, чем в сапогах…
– Идем ли на передовую, находимся ли на ней: все одно – жизнь наша – окопная, – переговаривались страшно уставшие от бесконечных изнурительных многокилометровых маршей пехотинцы. – Земля – и дом наш, и постель. Зимой и летом все одно: по ней ходим, на ней воюем, в нее же и ложимся…
– Братцы, обед подоспел!
Согнувшись, старшина нес на спине, держа за лямки, тяжелый термос. Поставив его между ног, приступил к раздаче пищи. Ловко опускал черпак и привычным движением плескал содержимое в подставленный котелок.
– Успел-таки горячее донести, – радовался старшина.
– Не такое уж и горячее, – возражали бойцы.
– Немного успело остыть. Благо, кухню удалось развернуть неподалеку. А то, бывало, пока дотащишься до вас…
– Жидковат, однако, суп, – подметил один.
– Спасибо и за такой, – возразил второй. – Доводилось хлебать просто слегка подсоленную водицу, разбавленную мукой. Вот это действительно не суп, а пойло. Хуже скотского. А хлеб по морозу обычно всегда замерзал. В камень превращался. Его мы даже пытались рубить саперной лопаткой.
Консервные банки, которые еще оставались в вещмешках, бойцы вскрывали ножом, передавая его один другому, либо разбивали прикладами. Алюминиевыми ложками царапали мерзлое мясное крошево. Ложки гнулись.
– И что?
– Не брала лопатка. Однажды даже пришлось стрелять в замерзшую буханку. Случалось, по нескольку дней не евши, в бой вступали. Обходились, если повезет, горстью пшеницы или початком кукурузы. Заварить ее, чтобы размякла, и то не было возможности.
– Что, прямо так сухую и жевали?
– Эх, не видел ты голода, сынок. Ко всему, на голодных особенно нападают вши. Почему так? Кажись, наоборот должно.
– Кажись не кажись, но факт.
– Чего?
– Что ты такой непонятливый? Говорю же, до голодных людей вши проклятые особенно охочи. А с мертвяков они сбегают…
– Интересно, как бы такое наука объяснила?
– Эх, брат, на войне много чего такого, что науке не понять…
…Голод терзал и не давал покоя до тех пор, пока не ступили на территорию Европы. Там стало полегче. Красноармейцы приграничных частей западных округов и войну-то встретили на голодный желудок. Вечером, в субботу, 21 июня, поужинали, а в середине ночи людей разбудил грохот бомб и снарядов… Видимо, генералы вермахта и это предусмотрели. Личный же состав немецких полков получил перед наступлением на границе плотный ночной завтрак. Тушеная говядина с вермишелью, белый хлеб с маслом и мармеладом, крепкий кофе. В сухом пайке легкое сухое вино и шнапс, галеты, шоколад, сгущенное молоко, вишневый компот. В снаряжение инженерных частей входили сборные полевые водопроводы. На случай, если придется вести боевые действия на отдалении от естественных источников воды…
– Воспоминания – это хорошо, но здесь и сейчас важнее. Со жратвой совсем туговато стало, – мучил нытьем окружающих самый голодный во взводе…
– Туговато – это мягко сказано. Точнее будет – совсем паршиво. Консервов и тех нет. Все только крупа да крупа.
– Картошечки бы щас. Рассыпчатой да с маслицем топленым.
– По мне бы хоть без маслица, только с солью.
– О еде мечтать, только брюху вредить…
– Водочки бы с устатку, товарищ старший лейтенант, – просили за ужином бойцы, обращаясь к комбату. – С мостом управились. В самый раз наркомовских сто грамм на грудь принять.
Под взгорком в редких кустиках дымилась полевая кухня. Пахло слегка подгоревшей кашей.
Комбат оторвался от горячего котелка, вытер вспотевший над пенсне лоб.
– У меня нет. Просите у старшины.
– У того допросишься. У того один ответ, чтобы не клянчили, – вздохнул один из солдат, безнадежно ковыряя сухую кашу ложкой.
Другой боец, заканчивая котелок, со вздохом добавил:
– Мы ж не куры, пшеном закусывать. Ладно, обождем лучших времен.
