– Хорошо хоть такая пища есть, – попытался приободрить саперов появившийся старшина, услышав, о чем речь. – Тыловики запоздали нынче. Немцы сильно бомбят станцию. Целый состав с продовольствием погубили изверги. Чтоб им ни дна ни покрышки. Чтоб их ассы все поутопли в этой речке. Нет, речка для них это слишком шикарно. Болотину им самую вонючую выше макушки.
– Товарищ старший лейтенант, хоть бы выпросили нам пулеметишко, чтоб иной раз пальнуть по гадам?
– Нет пулемета. Не хватает пока нам пулеметов, – сурово пояснил комбат, тщательно облизывая алюминиевую ложку.
– Все пехота забрала, нам, саперам, не досталось, – с иронией добавил один из бойцов.
– А ты, Микола, в следующий раз хоть топором, что ли, пригрози фрицу.
– Я бы пригрозил, кабы на земле с ним столкнуться. А так они себя в небе орлами чувствуют.
– Пока орлами, но наступит час, дохлыми воронами станут падать. Шибко высоко летать, больно о землю биться…
– Это верно…
После ужина саперы расположились ближе к березкам, что росли рядом с батальонными землянками.
– Глянь-ка, а молодой уснул быстро. Чуть прилег и того, храпака дал, – тихонько кивнул в сторону Климента пожилой боец.
– Давеча на речке шибко очумел, – добавил новгородец. Он примостился рядом с новичком Ворошиловым.
– Привыкнет.
– Если, конечно, не убьют, – отозвался боец неподалеку. Он лежал на спине, укрывшись плащ-палаткой, и глядел в темнеющее от сумерков небо.
– Слышь, Микола, а ты местный? Из курских?
– Ага. Я тут совсем рядышком родился. В Прохоровке. А что?
– У вас здесь всегда такие ночи теплые в июле?
– Всегда. Кабы не так, то спать бы не стал на воздухе, забрался в землянку.
– На воздухе дышится легко. Свежо. Портянками не пахнет.
– Так почаще портянки стирай.
– На войне не настираешься…
– И то верно.
Напрасно переживала баба Люба. Закусок наготовили столько, что весь стол уставили. Винегрет и селедка, посыпанная колечками репчатого лука, котлеты, тонкая копченая колбаска и вареная толстая, о которой в очередях умоляли невозмутимых продавцов, чтобы давали по «полпалки», соленые огурцы и грузди, румяная стряпня. Удивительный и труднообъяснимый, но имевший место в период «развитого социализма» факт: магазинные полки пусты, а на столах у людей в праздники все как положено. Борьба с пьянством и водка по талонам – две бутылки в руки на месяц – а за столом в стопки и рюмки ведь не чай наливали и не чаем чокались. Откуда что бралось у советского человека – умом, наверное, не понять.
В доме жарко. С утра готовили на плите. Баба Люба всегда считала, что на плите вкуснее получается блюдо, чем на электрической плитке. Взять хоть щи, хоть каши, хоть пожарить чего. Те же котлеты или картошку.
Степан скинул китель, оставшись в майке-тельнике.
За шумный радостный вечер многое чего было. И слезы радости у мамы Люси, и скупая слеза у кого-то из фронтовиков, приятелей Климента Ефремовича, и пожеланий было много. Не обошлось без воспоминаний. Коснулись политики и бардака в стране. Угроз мировому империализму. Мол, если чего, получат по сопатке, как это уже делают наши доблестные воины-интернационалисты в Афганистане. Правда, упоминая Афганистан, понижали голос, говоря потише. И хотя той необъявленной войне уже почти десять лет, но по-прежнему еще оставалось убеждение, что это всего лишь защита южных рубежей нашей страны. Степан многое мог был рассказать, но перед увольнением в запас замполит настойчиво, нет, не приказывал, как можно приказать дембелю, уже практически вольному через несколько часов парню, который после постановки на учет в военкомате и вовсе станет гражданским человеком, замполит просил придерживать до поры до времени язык за зубами.
…Степан давно заметил, что не сводит с него глаз Маринкина подружка. Маринка будто нарочно усадила ее напротив. Объяснила, мол, сильно соскучилась по братику и хочет за столом его видеть в анфас, а не в профиль.
Видя, что Маринка уже несколько раз подливала себе и подружке красного вина, Степан незаметно для всех шутливо погрозил ей пальцем. Та в ответ озорно и хитро состроила глазки, а потом и вовсе показала язык.
– Смотри, Надюха, какой брат у меня орел, – толкнула плечом подружку Маринка.
Степан, сделав строгий вид, осуждающе поглядел на сестру. Мол, чтобы не мешала подруге хотя бы закусывать. Все-таки школьницы. Винцо хоть и слабенькое, но для девчонок и такого хватит.
…Губы у Надюхи полные и мягкие. Сладкие губы и не по возрасту опытные. С непривычки у Степана сразу закружилась голова, кровь бросилась к лицу и по телу пробежала мелкая дрожь.
– Что? Забирает? – оторвалась от парня Надюха. То есть оторвалась от губ, сама продолжая прижиматься к Степану тугой грудью, стянутой плотным бюстгалтером под тонким шелковым платьем.
«Она уже и про это самое “забирает”, видно, знает», – пронеслось в сознании Степана.
– Хочешь еще?
– Пацанка ты, пацанка… Все, хорош…
– Ты чего?
– Хватит, говорю.
– Чего испугался? А еще десантник. С орденом…
– Пацанка ты еще, Надька.
