Я кивнул. Я помнил этот дом с большим крыльцом, дикий сад, простирающийся до реки, свору псов, рыскающих
– Хорош ностальгировать, – сказал Толя. – Тогда все было не так. Ты видел лишь фасад, декорацию, театр.
Однажды на родительской даче Толя прозрел: все ерунда, кроме денег. Озарение было громом среди ясного неба. Горбачев ушел, пришел Ельцин, московские дети на вопрос «кем хочешь стать» отвечают «проституткой или крупье», потому что лишь так можно заработать. В новых московских стеклянных отелях он видел, как фарцовщики слизывают соль с пальцев поедая дармовой арахис, ждут, когда иностранцы угостят выпивкой. Он видел рынки, где прилавки ломятся под тяжестью фруктов, мяса, масла, все теперь доступно. За деньги. Есть деньги – все деликатесы твои. Некоторые стояли в очереди у служебного входа кухни гостиницы «Националь» в надежде купить двухдневный торт.
Мафия делила сферы влияния: азербайджанцам – наркотики, грузинам – казино. Росли слухи о крестных отцах и криминальных авторитетах, о схемах быстрого обогащения. Идешь с буржуем в «Тренмос» на гамбургеры, убалтываешь его, заключаешь сделку. По телевизору – американские шоу, и все видят, что можно купить за деньги.
И вот Толя, опираясь на перила крыльца своей дачи, курил вонючую индийскую сигарету – все, что мог себе позволить, – слушал, как играет на пианино отец, и допивал остатки бренди. Родителям хватит пенсии дай бог на неделю. Почти все свои сбережения они отдали какому-то жулику, пообещавшему тысячу процентов и слинявшему из страны.
Толя никогда в жизни не задумывался о деньгах. У него всегда было все, что нужно. Мать – известная актриса, отец – артист и музыкант, друзья – ушлые ребята, знающие Москву и жизнь, умеющие обойти любые правила. И всегда находились деньги на запретную рок-н-рольную пластинку, «рок на ребрах», запись на использованной рентгеновской пленке; так или иначе, он переслушал всю хорошую музыку.
Он с друзьями с сожалением и даже с некоторым презрением взирал на простых ребят, отправлявшихся на войну в Афганистан. Они-то оставались дома, поступали в университет, слушали музыку на квартирниках, тайно хранили фотографии «битлов», вырезанные из западных газет, и гадали, кто из них Джон Леннон.
Наконец Толя устроился диджеем на одну московскую радиостанцию, вещавшую на китайском и представлявшую китайцам русский рок. Никто понятия не имел, что он лопочет, поэтому он лопотал что душе угодно. Он снискал славу фонтана информации, рок-н-рольных новостей, крамольных анекдотов.
И вот он смотрел на заросший сорняками сад, на последнюю уцелевшую псину из отцовской своры косматую дворнягу, развалившуюся на вечернем солнышке. И еще он видел, что дом дышит на ладан. Ставни покосились, петли разболтались, краска облупилась. Мать целыми днями варила вишневое варенье. Толе тридцать лет, у него жена, две дочери и ничего за душой, кроме знания пяти полезных языков и одного бесполезного, украинского. Он по-прежнему ютился в одной квартире с родителями. И был сыт по горло болтовней.
Все болтали. Толины родители, их друзья целыми днями и ночами обсуждали социализм, демократию, театр. Беседовали на кухне после ужина, в барах, сидели ночи напролет в Доме писателя или в Доме кино, разговаривали и напивались. Семьдесят лет никому не дозволялось и рта раскрыть; теперь болтали все, забалтывали страну до смерти. В тот подмосковный вечер под стрекот кузнечиков – словно маленькие человечки в кустах разом заводят часики, эту метафору Толя почерпнул у какого-то английского писателя – он решил, что так недолго и сдохнуть от трепотни.
«Уйду я», – произнес он негромко и выкинул окурок своей паршивой сигареты. Так и поступил – ушел со своей диджейской работы и принялся искать пути к богатству, постигать в Москве азы капитализма.
Народ перебивался, как мог. Одна семья сдала дачу иностранцам. «Мы поставили лиловое биде, – рассказывали они. – Иностранцы это очень ценят». Другой человек основал кооперативный туалет у Красной площади, где можно с комфортом оправиться за пятьдесят копеек. Кто-то продавал старые советские плакаты шведскому коллекционеру. Люди изворачивались по мелочи, на всем стригли купоны. Это не для Толи: его не привлекали ни спекуляция валютой или норковыми шапками, ни сутенерство, ни торговля поддельной икрой.
«Что я вообще знаю про бизнес?» – думал он.
